Магдалина

Георги МИХАЛКОВ

Рассказ

Моим друзьям Мариэле и Петру Стойковым

Комната выглядела громадной, пустой и холодной. В углу трусливо притаились печка и холодильник, рядом с ними стол. На выцветшей от времени клеенке валялись старый кухонный нож, ложка и потемневшая доска для резки хлеба с бесчисленными следами острых ножей. Одни следы были глубже, другие – не очень, но все они изрезали жестоко поверхность доски. У Магдалины мелькнула мысль, что и ее душа, если бы ее можно было увидеть, выглядит точно так же.

В соседней комнате мать кряхтела от боли. Она пыталась подавлять стоны, чтобы не тревожить Магдалину, но боль, видимо, была ужасной и это тихое, мучительное кряхтение больной словно резало сердце Магдалины на малые кусочки.

Чего только не перенесла она в своей жизни!

Отец умер в морозный февральский день двенадцать лет тому назад. Снег скрипел под ботинками так, словно жестокий человек скрежетал зубами. Магдалина была в третьем классе, но в тот день не пошла в школу. Огромное, притихшее под свинцовым небом кладбище и белые памятники, похожие на острые зубы, оскалившиеся из черной земли, врезались болезненно в ее память. Девочка шла за гробом, закоченевшая, цепляясь за мать из последних сил. Рядом шла Кина, сестра; она была старше Магдалины на шесть лет. Липкая грязь, смешанная со снегом, прилипала к ботинкам, ветер свистел в ушах и бросал в глаза снежинки, острые как иголочки. Ей все время казалось, что тот, холодный, который лежит в гробу – не ее отец, а кто-то чужой, может быть даже не человек, а существо, не имеющее  с людьми ничего общего.

После похорон дом померк. Мать и сестра в черных платьях и черных косынках были как потухшие свечи. Время от времени Магдалина поднимала голову, чтобы взглянуть в их покрасневшие опухшие глаза. В своем молчании они словно окаменели.

Сейчас, после стольких лет, она пыталась вспомнить отца. Любил ли он смеяться, носил ли ее когда-нибудь на плечах, водил ли за руку, когда она была маленькой? Она хотела вспомнить, но не могла и это приводило ее в отчаяние. Он был высоким, худым как узловатое дерево и молчаливым. Зимой сидел здесь, в комнате, за этим же столом, курил и из черных, блестящих как маслины глаз можно было понять, что ему хорошо.

Годы покрыли пылью и забвением его лицо. Магдалина окончила школу, стала учительницей и деревня, в которой она стала учить детей, погрузила ее в беспредельную тишину и глушь. И тут внезапно налетела страшная новость, сотрясла ее и словно вырвала с корнем, как ледяной ветер вырывает и швыряет на землю слабый, беспомощный цветок. Сестра погибла. Катастрофа – и все. Кины больше нет.

Они остались вдвоем с матерью. Мать – сама в доме, а Магдалина в деревне, в двадцати километрах от города. Виделись только в субботу и воскресенье. Шли на кладбище, зажигали свечки и садились на скамеечку у двух могилок. И сейчас, после того как прошло столько лет, белые памятники казались ей острыми зубами, скалящимися из черной земли. Правда, и отец был молодым, когда умер, но Кина – Кина должна была жить! У Кины была красивая белая улыбка; когда она смеялась, синие глаза искрились как бенгальский огонь. Она любила театр и играла в театральной труппе в городском клубе. Ей поручали роли хохотуний, девушек, которые смеются, бегают по сцене и задирают других. Больше всего ей подходила роль Албены. Иовков словно написал эту роль специально для Кины. Красивая Албена. Перед концом представления Кина выходила на сцену и зал замирал. Ее небесно-синие глаза светились, печальная улыбка едва скользила по бледному молочному лицу.

…Они ехали автобусом в Пеево, чтобы играть “Албену”. Это было в декабре, дорога была обледеневшей и скользкой. Автобус начал скользить, закружился как человек, которому стало на мгновение нехорошо, и врезался в большой грецкий орех у дороги. Магдалена знала этот орех, высокий, столетний, крепкий как камень. Он продолжал стоять там, на дороге в Пеево, но Кины больше не было.

Смерть Кины раздавила маму. Она похудела, почернела как ошпаренный лист. Пошли по врачам. Один говорил одно, другой другое. В конце концов решили, что она должна поступить в больницу в Софии.

– Магдалиночка, позвони дяде в Софию, попроси, чтобы он принял нас на несколько дней, пока мне сделают исследования, – попросила мать.

Магдалина редко видела своего дядю. Знала, что он какая-то шишка в полиции, что у него есть дочь и сын, которые старше ее, и только.

Строгий мужской голос послышался в трубке. Но когда она назвала себя, он как будто смягчился.

– Ой, Магдалиночка, это ты, племяшка? Что там у вас? Как дела?

Магдалина объснила, в чем дело. Дядя умолк, вздохнул в трубку и медленно начал искать слова, словно вырубал их из скалы.

– Мы-то бы от всего сердца, но ты же знаешь, что у нас тесно. Добрин наш развелся и вернулся жить к нам, да и у тети твоей, знаешь, со здоровьем неважно, она больная. Не сможем мы принять вас.

А ведь у них была еще большая квартира в престижном софийском квартале, в которой раньше жили сам дядя, его жена, их дочь Злата с мужем и детьми. Но Магдалина ничего не сказала. Дядя пробормотал еще что-то и повесил трубку.

Она не стала тревожить мать. Сказала ей только, что дядя затеял большой ремонт и не может принять их.

– Позвони тогда тете Весе, – вздохнула мать, – она мне двоюродная сестра, может, она примет нас.

И тетя Веса долго размышляла по телефону, что делать, но ничего не смогла придумать. В конце концов сказала, что им сейчас тяжело и не могут никого принять.

Никто не хотел помочь. Внезапно она почувствовала в себе прилив сил, они наполнили ее с головы до ног. Она была готова на все. Возьмет денег взаймы и они сразу же поедут с мамой в Софию. Если надо, поселятся в гостинице, решила твердо Магдалина, но поедут. Она не хотела терять маму, надо было спасти ее. Хватит, уже потеряла столько близких и любимых людей.

Весь день до обеда она ходила по городу – от одного знакомого к другому. Ее слушали с участием. Друзья, знакомые пожимали плечами и говорили – посмотрим, позвони опять, приходи завтра. А чего смотреть? Деньги были нужны сейчас, времени не было. Надо было как можно скорее отправляться в Софию.

Утомленная, стиснув зубы и с взглядом, острым как нож, Магдалина остановилась на центральной площади городка. Время подходило к двенадцати, июльское солнце безжалостно припекало. Площадь была большой, но сейчас она показалась ей огромной как море. Гладкие мраморные плиты ослепительно сверкали, жара была жуткой и испепеляющей. Она вдруг почувствовала, что у нее кружится голова, темнеет перед глазами. Надо было сесть, чтобы не упасть на землю. На другом конце площади был скверик со скамейками. Медленно и с огромными усилиями она поволокла ноги туда. Еле-еле дошла и рухнула на скамью близ нескольких жидких деревьев, бросавших тусклую тень.

Она не знала, сколько времени просидела так на скамье. Полчаса, может быть, или час. Когда голова перестала кружиться и дыхание стало ровнее, она огляделась. В нескольких метрах от нее, на соседней скамье сидел парень, а перед ним были разложены картины. Он, видно, был художником и здесь, в сквере у площади, продавал свои картины. Кто ж это станет покупать у него картины в такую жару, подумала Магдалина.

Парень поднялся и подошел к ней.

– Огонька не найдется? – спросил он.

Магдалина повернула голову в другую сторону.

– Вам плохо? – посмотрел на нее парень.

– Нет! – сказала твердо. Она не хотела ни с кем разговаривать.

Но парень не отказывался.

– Если надо, я помогу вам. Вон там продают газировку, я принесу вам воды.

– Вы не можете мне помочь! – враждебно прервала его Магдалина.

– Вы дрожите… Пойду принесу вам минеральной воды. Только присматривайте за моими картинами.

Не видит, что ли, что нет живого человека вокруг, подумала желчно Магдалина. Кто там станет воровать его картины, кому они нужны!

Парень быстро отправился к павильону с газированными напитками. Через минуту вернулся с большой бутылкой минеральной воды.

– Выпейте стакан, вам станет лучше. Когда жарко, надо пить побольше воды.

Он открыл бутылку, налил пластиковый стаканчик и подал ей. Магдалина взяла его дрожащими пальцами и поднесла к губам. Отпив несколько глотков, она не выдержала и зашлась в конвульсивных беззвучных рыданиях. Стакан задрожал в ее руке и вода расплескалась.

– Что случилось? – испугался парень.

– Ничего – попыталась ответить сквозь слезы Магдалина. От этого стакана воды ее горе как будто выплеснулось наружу.

– Что с вами? – спрашивал он встревоженно, не отрывая взгляда от ее заплаканных глаз.

Магдалина почувствовала огромную, непреодолимую нужду говорить, высказать все, что давило ее, душило, мучило: об отце, о сестре, о матери, которой, видно, уже не жить. Она говорила захлебываясь, сбивчиво, скорее самой себе, чем ему. Рассказала о дяде, о тете Весе, о том, как ходила от знакомых к знакомым, чтобы просить денег. Когда кончила, парень все еще стоял неподвижно перед ней и смотрел на нее. Потом сказал:

– У меня квартира в Софии, никто не живет в ней. Вот ключ.

About andrey