Воробьи

Илиана АЛЕКСАНДРОВА

Как-то трое воробьев летели – один направо, другой налево, а третий за ними… Эта абсурдная шутка описывает полет болгарской интеллектуальной мысли в ее попытках осмыслить исторические разоблачения агентурного прошлого архиереев БПЦ, а также усилия общественного мнения следовать за этим полетом. Все это бесцельное порхание должно было как будто возбудить волнение в обществе. Но возбудило лишь подозрение, что, если бы никто не смотрел на них, участники не пошевелили бы и… пером.

Представьте себе, например, что вы двадцать лет участвуете в скандале, в котором каждый повторяет одну и ту же мысль. И двадцать лет публика слушает вас. Двадцать лет кто-то пытается обмануть вас одной и той же ложью, а вы двадцать лет грозите ему тем, что произойдет, когда выяснится, что ложь есть ложь. Так вот, наступает заветный час. Модератор оглашает правильные ответы. Вы правы. Ваш оппонент – нет. Что же вы сделаете в этот момент? Есть время говорить и время… молчать (Еккл. 3). Именно так.

Но именно этот старозаветный текст массово пренебрегается болгарской публичностью. И вместо того, чтобы осознать, что острота бесконечно повторенных слов уже притупилась, что все уже сказано, что участники скандала вошли, как говорится, “в лета“ и “отпустили животик“ в переносном смысле, большинство из них снова полезли выговариваться. Словно для того, чтобы отчитаться перед апатичной публикой, которая столько лет ожидала развязки. Вне зависимости от того, кто как называл ее: катарсисом, позорищем или просто цирком.

Излишние усилия. Историю политических авантюр духовенства каждый из нас уже давно должен был докончить сам про себя. На основе всего того, что мы знаем о методах действия государства во времена коммунизма и поведении церковной власти до, во время и после (особенно после) так называемых демократических перемен. Как в том анекдоте о встрече с медведем, который пригрозил человеку, что съест его, если он не сделает того-то и того-то. “Ну и что же случилось?” – спросили его. “Ну и… съел”, – ответил он.

У болгарского народа может быть и не так уж много добродетелей. Но здравый смысл у него есть. И он понимает не только шутку в этой истории, но и житейскую реальность, которая стоит за ней. К сожалению, медийные интеллектуалы отказываются снизойти туда, где события обладают внутренней достоверностью, а предпочитают оставаться при высокопарных словах. При том, что фальшивый пафос и искусственные обобщения не имеют никакого практического приложения в поисках выхода из этой патовой церковно-политической ситуации.

“Они как будто каются, мы как будто прощаем…”, – вздыхает театрально психиатр-демократ. Как будто не знаем, что сказать, другими словами… Ясно было, что не каются. Ясно было, что не важно, прощаем мы их или нет. Ясно, что сегодня каждый из нас должен сделать свой выбор. И что, как всегда в христианстве, в конечном счете вопрос сводится к тому, что за человек я или ты; каким образом рассуждаю, каковы мои внутренние приоритеты. От этого зависел выбор каждого из этих церковников. От этого же зависит и любой поведенческий выбор сегодня.

Нет места для программных решений: является ли церковь жертвой или сотрудником власти? Решим этот вопрос дружно и скажем все вместе: “Да будет!” …Должен или не должен Синод осудить агентов? Должны ли они подать в отставку и уйти на покой в монастырь? Надо ли было служить власти в те времена или нет (ибо – всякая власть от Бога? или же не всякая от Бога?) Были ли они вынуждены делать это, служили ли они власти по желанию или только по обязанности? Следует ли нам их простить и… имеем ли мы вообще право судить их или прощать их?… Правда ли то, что все мы таковы и оттого заслуживаем своих архиереев, или же все-таки не все таковы? И так далее, и так далее. И: “Скажем все вместе…!”

Кому поможет это? У каждого своя голова на плечах. И вряд ли он начнет использовать ее по-другому с момента рассекречивания секретных дел архиереев. “Я удивляюсь, – говорит вышеупомянутый психиатр, выслушав беседу с разоблаченными агентами-архиереями в одной телепередаче, – тому, что у них как будто вообще нет ощущения трагизма этих событий”. Нет даже ощущения драматизма, сказала бы я. Но только сейчас ли мы поняли это? “Они должны покаяться честно перед людьми и вручить свою судьбу в их руки”, – продолжает он. Только сейчас ли стали должны? Можно ли покаяться честно за что-то, от чего двадцать лет отрекался; и может ли кто-то принять всерьез такое “покаяние”? Серьезно ли все это?

И еще что-то очень важное: что там ни говори, а вопрос о вине и ответственности архиереев затрагивает прежде всего церковное сообщество Болгарии. Это следует подчеркнуть жирной чертой. Така что, если эти духовники виноваты, виноваты они перед своей паствой. Не перед журналистами, перед политиками или перед всем народом, который в массе своей не исповедует христианских убеждений (кроме как по праздникам и во здравие), но в последние дни дивится всенародно перед телевизором, при том, что – в широком процентном отношении – во все эти годы коммунизма затаптывал сознательно и убежденно церковь в самую глубокую грязь общественных процессов.

Така что предлагаю уменьшить звук телевизоров. И подумать. В каждом духовном противостоянии важны две вещи: что делает твой противник и что делаешь ты. Второй вопрос всегда важнее. Во времена коммунизма церковь действовала в тяжелых условиях, но выбор того, как отнестись к этим условиям, был личным. Героизм необязателен, хотя и желателен. Так что за непроявление героизма нельзя судить человека. В данном случае мы судим скорее проявления чего-то, что обратно героизму. Жаль, что архиереи не оказались героями. Но ведь мы и так знали это, ибо видим его каждый день. Скорее они были такими, какими им следовало быть, чтобы церковь была такой, какой коммунисты хотели ее видеть.

Вина архиереев не является коллективной. Не может быть коллективным и прощение. Их вина также и не абстрактна. Тот, кто станет говорить о их вине за состояние церкви в Болгарии, выйдет за рамки темы. Вина конкретна – за то, что своими действиями или бездействиями каждый из этих духовников сделал каждому из своих духовных чад, о котором он был призван заботиться в индивидуальном плане его духовной жизни, веры и надежды, если хотите. Поэтому и прощение лично и конкретно. Оно трудно или даже невозможно – да. Но ни в коем случае не бланково и абстрактно-формулярно. Так что насчет вины и прощения каждый решает сам. Насчет каждого.

Нам, конечно, смутно хочется, чтобы сейчас, после того как истина стала явной, что-нибудь изменилось. Нам хочется, чтобы хоть что-нибудь можно было сделать, чтобы мы знали что делать и как делать. Так, чтобы туман внезапно рассеялся и солнце осветило наши духовные горизонты. Но так поставленный вопрос об истине несколько подводит. Мне кажется, что дело в другом: проблемы нашего церковного сообщества гораздо глубже, чем агентурное прошлое архиереев. Отделить их от себя и попытаться решить путем каких-то перемен в высшем духовенстве – сейчас это звучит освежительно и легковыполнимо. В некоторых случаях это может даже помочь. Но если мы хотим истинных перемен, нам следует углубиться вовнутрь – это и есть медленная и трудная часть. Если мы хотим перемен, то во всех случаях мы должны решить, что делать с самими собой. Не столько с архиереями.

Может быть, такой подход выглядит непродуктивно, наивно и политически недальновидно. Может быть; не буду оправдываться. Процитирую две строки из статьи Андрея Романова “В ловушке слов”, написанной для последнего номера журнала “Свет”: “Христианство – это не концепция, совокупность догматов. Это живой человек, живой христианин, который стоит перед тобою, которого видишь и осязаешь; его лицо и есть лицо христианства”.

Лицо христианства – это лицо человека перед тобой. Для этого человека, однако, лицо христианства – это ты.

About andrey