Негостеприимная деревня

Иван ВАЗОВ (1850 – 1921)

Русский, давно осевший на службе в Софии, — назовем его господином Матвеевым, — заядлый велосипедист, катил на своей двухколесной машине к станции Враждебной по прямому и гладкому шоссе, которое тянулось, как натянутая струна, через софийскую равнину.

Бурые клубы пыли поднимались из-под колес, окутывая велосипедиста с головой, и неслись вместе с ним по полю, словно вихрь, гонимый ветром.

Не сбавляя скорости, Матвеев проехал километров пятнадцать по несносной, гнетущей жаре. Когда полдень застал его все на том же шоссе, он обливался горячим потом и уже еле переводил дух. К тому же его мучили голод и жажда, и он мечтал поскорее добраться до первой попутной деревни, чтобы отдохнуть и пообедать.

Солнце нестерпимо жгло с безоблачного летнего неба, знойное марево дрожало над побуревшим жнивьем, поблекшими лугами и иссохшими пашнями, придавая всему пейзажу унылый вид. Ни звука на земле и в воздухе; даже птицы и кузнечики не нарушали безмолвия голой равнины. Лишь дремавшие на припеке ящерицы шмыгали с дороги, спасаясь от велосипеда.

Далеко на горизонте сквозь знойную дымку вырисовывалась ломаная линия гор, тоже потускневших и мертвых под раскаленными лучами солнца; казалось, они убегали все дальше и дальше. Убегала и скрытая за деревьями впереди деревня, с которой Матвеев не сводил глаз. Когда спешишь по унылому, ровному полю, дорога кажется нескончаемой, а цель уходит все дальше, как обманчивый мираж.

Матвеев раскаивался, что затеял свое путешествие в такую жару. Пересохшее горло запеклось от жажды, ему казалось, что и мозг его плавится в голове, а голод вымещал свой гнев острыми уколами в желудок .

С невыразимым облегчением остановился Матвеев перед корчмой на деревенской площади. Прислонив велосипед к ветхой каменной ограде, он повернулся к стоявшему на пороге мужику, чтобы попросить у него воды.

В эту минуту на дороге показался всадник в фуражке и гетрах, скакавший по направлению к Софии.

Матвеев узнал своего приятеля, чиновника одного иностранного учреждения в Софии, и поздоровался с ним по-немецки.

– Африканская жара, – сказал всадник, остановившись на минутку и утирая пот со лба.

Он оглядел безлюдную площадь, окруженную плетнями и убогими домишками, и прибавил:

– Африканская деревня!

Закурив папироску, он продолжал игриво:

– Да, африканская страна… Даю срок в тысячу лет этому симпатичному народцу цивилизоваться… Не правда ли? Между прочим, я люблю встречать здешних крестьян, и знаете почему? Потому что они напоминают мне волков и кабанов, которых мы били в лесах внутренней Бразилии… Там, знаете ли, обилие дичи… Здесь негусто, только куропатки… Если не считать… взгляните, скажем, на того усатого экземпляра у дверей! Иной охотник заплатил бы дорого за него. Ах, этот народец… Говорю вам: тысячу лет сроку. Вы, русские, сделали величайшую глупость, которую знает история. Всего доброго!

И весело козырнув, всадник поскакал дальше.

Матвеев обратился к корчмарю на ломаном болгарском:

– Эй, давай мене хладната водата!

Матвеев, хоть и долго жил в Болгарии, так и не научился сносно говорить по-болгарски. В столице все понимали русский, поэтому он не испытывал необходимости, да и не старался изучить местный язык. Этой легкостью общения русских с болгарами как раз и объясняется тот феномен, что из славянских народов русские медленнее и хуже всех усваивают болгарский.

Корчмарь, рослый, упитанный, краснощекий мужик с плутоватыми глазами и на редкость огромными, до ушей, пышными усами, какие можно встретить только в деревне, даже не шевельнулся. Очевидно, нездешнее лицо с большой русой бородой и грубый, ломаный язык, на котором проезжий попросил воды, произвели на него скверное впечатление. А может быть, его разозлил презрительный взгляд всадника.

Матвеев присел на трехногую табуретку в тени возле стены и, утирая пот, ждал воды.

Он удивился, увидев, что корчмарь невозмутимо стоит, небрежно привалившись к косяку и почесывая волосатую грудь.

– Давай же воду! – нетерпеливо крикнул Матвеев.

Резкий окрик еще более уронил его в глазах мужика. Тот откашлялся и нехотя сказал:

– Нету у нас воды.

– Нету воды? – с изумлением переспросил русский.

– Нету, господин.

– И в деревне нету?

– И в деревне нету.

Матвеев рассердился.

– Ты врешь! – сказал он по-русски.

– А?

– Фонтан есть?

Корчмарь ничего не понял.

– Поди разбери, чего ты там мелешь! – пренебрежительно пробурчал он и ушел в корчму.

Матвеев вскипел, но все же попытался задобрить упрямого и неприветливого мужика.

– Прошу, заплачу… – пробормотал он, встав на пороге.

– Просишь, да поздно… нету воды… – ответил мужик и принялся протирать полки, на которых стояли стаканы и другая посуда.

К корчме подошли крестьяне, привлеченные видом велосипеда, который в ту пору был диковиной. В такую жару они ходили в меховых безрукавках! Корчмарь вышел и зашептался с ними. Он, видно, растолковывал им, что за птица залетела в деревню. Крестьяне одобрительно закивали, вполне соглашаясь с его мнением.

Вне себя от возмущения, Матвеев указал на колодец неподалеку и спросил, откуда же они берут воду.

– Из колодца мы только скотину поим, господин, вода там плохая, для людей не годится, – отвечали крестьяне.

– А люди откуда пьют?

– Мы, что ли? Мы берем воду во-о-он оттуда, из родника у кургана… – И крестьяне показали ему одинокий голый холм, километрах в пяти от деревни, а потом с усмешкой добавили:

– Ваша милость на этих чертовых колесиках мигом туда домчит!

Русский с ужасом поглядел на них. Он изнемогает от жажды, а эти мужики посылают его за пять километров по жаре! И как живет эта деревня, если поблизости нет воды? Он вынул деньги и попросил кого-нибудь принести воды из дому. Но ему ответили, что сейчас воды нет нигде. Неужели? Матвеев направился было к колодцу, но отвращение пересилило, и он спросил вина, чтобы хоть как-то утолить жажду.

– Кончилось у нас вино, господин, – ответил корчмарь, – нету…

Тогда Матвеев попросил чего-нибудь поесть.

– Яйцо… э-э… есть?

– Нету.

– Брынза?

– Нету.

– А пиле (цыпленок)?

– И пиле нету.

– А это что? – показал он на кур, которые рылись в пыли неподалеку на сельской площади.

Корчмарь ответил:

– Они больные, не годятся для еды.

Матвеев вытаращил глаза.

– Так хлеба дайте!

– Не дал Бог хлеба…

– Что?

– Кончился у нас хлеб, что ж делать.

Крестьяне дружно подтвердили, что весь хлеб съели дети.

Ужасно.

Матвеев оказался в положении заблудившегося в дикой пустыне путешественника, обреченного на смерть от жажды и голода. Горькое чувство обиды охватило его.

«И мы проливали кровь за этот народ! – со злостью подумал он. – Пожалуй, прав фон Шпигель. – И он повторил про себя последние слова своего знакомого: Да, да! Величайшую глупость! Фон Шпигель прав…»

Надо было на что-то решаться: ехать к спасительному кургану или же вернуться назад и напиться из ручейка, который он видел с дороги далеко в поле.

Пока он размышлял, крестьяне перешептывались, с ухмылкой поглядывая на чужеземца. Ему показалось, что в их взглядах таится злорадство.

При виде этого бессердечия – потому что не может же в деревне не быть ни воды, ни хлеба, ни какой-нибудь другой еды – он вспыхнул от ярости и обругал их русским матом, хорошо знакомым нашим крестьянам еще со времен русско-турецкой войны.

Он не мог не облегчить душу, даже если бы это обошлось ему дорого.

Но странное дело! Вместо злобной брани и кулаков, которых ожидал Матвеев, мужики, весело переглянувшись, засмеялись и подошли ближе.

Корчмарь, который был по совместительству и деревенским старостой, первым взял слово:

– Ваша милость, прошу прощения, из какого народа будете?

– Русский! – желчно ответил Матвеев.

Корчмарь взял его за руку, очевидно желая поздороваться.

– Что ж ты, милый человек, сразу не сказал, а попутал нас и ввел во грех?

И крестьяне один за другим, наперебой стали за руку здороваться с Матвеевым. Корчмарь со смехом сказал ему, что принял его за немчуру – так здешние мужики именуют неславянских подданных Франца-Иосифа, – обманувшись его внешностью и разговором с проезжим немцем.

– Да и говорил ты с нами без души, не по-людски.

А крестьяне все подходили, и каждому хотелось поздороваться с Матвеевым.

Корчмарь оттеснил их в сторону и сказал:

– Оставьте его в покое! Заходи, сударь, всего нам Бог послал: и холодной водицы, и хлеба, и цыпленочка для христианина, как ваша милость. Тьфу, пропади ты пропадом, да что ж ты раньше нас не обматерил, мы бы сразу догадались, что ты свой человек. Такие уж мы дубины…

И почетного гостя с триумфом провели в прохладную корчму.

…В это время не кто иной, как Стамболов, тогда еще всесильный премьер-министр, говорил корреспонденту «Кельнише цейтунг»:

– Я ослабил обаяние русских в Болгарии на пятьдесят лет вперед!

Если Стамболов говорил искренне, то сей государственный муж был дурной психолог.

София, июнь 1901 г.

About andrey