Ответ на вызов Стивена Хокинга. Часть V: Где лежат корни современной науки? (2)

Валентин ВЕЛЧЕВ

Продолжение. Начало см. здесь.

См. также:

Часть I: Философия науки

Часть II: Критика диалектического материализма в науке – микрокосмос (1)

Часть II: Критика диалектического материализма в науке – микрокосмос (2)

Часть III: Критика диалектического материализма в науке – макрокосмос

Часть IV: Время в науке и Библии

Часть V: Где лежат корни современной науки? (1)

Б) Христианство и наука

8. Научный вклад древних цивилизаций

В начале мы ответим на вызывающие утверждения некоторых воинствующих атеистов, по которым современный научно-технический прогресс был бы достигнут самое позднее в Х-ХII веках, если бы не мракобесный догматический способ мышления, навязанный Церковью. В одном из эпизодов телесериала “Космос” К. Сейган деликатно намекнул, что, если бы не христианское господство в истории Европы, мы сегодня рассекали бы “галактические моря на множестве звездолетов”, причем надписи на них были бы древнегреческими, а символы – додекаэдрами (эти фигуры использовались для обозначения планеты Земля) [49]. Спрашивается: “Кто помешал ионийскому духу победить?” История отвечает: “Никто!” Как признают Хокинг и Млодинов, греки (а и другие цивилизации того времени) так и не сумели выработать научного метода, из-за чего попросту исчерпали весь свой потенциал!

Коротко перечислим наиболее значимые достижения древних народов Месопотамии, Египта, Индии, Китая, Греции, Рима и американского континента.

Первые цивилизации – египетская и шумерская – возникли к концу  четвертого тысячелетия до н. э. в долинах Нила, Тигра и Ефрата. Шумерская со временем была вытеснена культурами аккадской, ассирийской, вавилонской и персидской империй.

Плодородные заливные террасы рек вместе с постройкой и поддержанием напоительных каналов открыли возможности для оседлой сельскохозяйственной экономики. Излишки земледельческой продукции, а также процветание ремесел и торговли помогали социальному развитию и прогрессу. Появилась централизованная система политической власти и могучая военная организация, благодаря которой ряд властителей сумел завоевать обширные территории и создать огромные государства и империи. Под их контролем велось строительство как дворцов и храмов, так и  общественных библиотек, бань, садов, сельскохозяйственных проектов и др. Для осуществления этих работ были необходимы не только бюрократическая система из элитных писцов, жрецов и администраторов, но и инженеры, зодчие, искусные мастера-ремесленники и пр. Это дало мощный толчок наукам – арифметике, геометрии, физике, географии и картографии, астрономии, медицине и др.

Древним шумерам мы обязаны горшечным и тележным колесом, бронзой и клинописной письменностью. Их математика была основана на шестидесятичной системе счета, лежащей в основе современных 60-минутного часа, 24-часового дня и 360-градусного круга. Эта форма арифметики и геометрии послужила средством для картографии и выведения теорем для измерения площади сельскохозяйственных участков и тел со сложной формой. Вавилонские астрономы умели предсказывать с большой точностью даты затмений и солнцестояний, ввели 12-месячный календарь на основе фаз Луны и т. д. Спустя несколько веков их наследники, на базе математики и философии, начали пользоваться внутренней логикой в рамках своих прогнозов движений планет; этот подход претерпел дополнительное развитие у греков и считается сегодня основным моментом в истории астрономии.

Египтяне славились своими химическими познаниями, благодаря которым они производили исключительно устойчивые краски и расцветки для одежды, ароматные духи, бальзамы и мыло. У них были мастерские для производства фаянса и стекла, папирусной бумаги и пр. Они пользовались своими минными, геодезическими и строительными умениями, чтобы создавать не только величественные пирамиды, статуи и храмы, но и напоительные системы и сельскохозяйственные технологии. Жрецы, кроме обрядов, занимались также и эффективной медициной, астрономией, разработали одну из самых ранних математических систем. Для нужд торговли и для военных целей были построены и первые известные нам  корабли.

Народы, населявшие древнюю Индию, поддерживали тесные связи с Двуречьем. Они жили в красивых городах с канализацией и бассейнами, а их мудрецы создали множество глубоких философско-религиозных систем, поэтических эпосов и иной литературы. Они были сведущими в изучении языков, их структуры и развития и поэтому языкознание стало для них источником логических поисков и размышлений. В алгебре они создали десятичную систему счета (включая ноль), позднее перенесенную арабами в Европу. Первыми высказали гипотезу об атомном строении материи, но в дальнейшем не проявили особого интереса к физике. Разработали обширную систему знаний в здравоохранении и медицине, лечили травами и даже хирургическими методами.

Китайцы усвоили выделку шелка, открыли прототип сеизмографа и компаса, а бумага, которой они пользовались, была близка к современной (в Средние века их химики изобрели горючую смесь, ставшую известной как порох). Еще в начале II века они чертили чрезвычайно точные земные и звездные карты, так как ввели координатную сеть, аналогичную проекции  Меркатора. Их астрономы регулярно наблюдали и описывали появление новых и сверхновых звезд – этим не занимался никто кроме них, и даже большая сверхновая звезда 1054 г. не была зарегистрирована нигде кроме Китая и Японии.

Майя, ацтеки и инки, хотя и шли по самостоятельному пути, достигли весьма схожей культуры – они возводили монументальные пирамиды, храмы и статуи, а их календари отличались высокой точностью. Все это говорит о хорошо развитых инженерно-технических, математических и астрономических познаниях в древнем мире.

Поскольку вскоре после своего возникновения христианство активно взаимодействовало прежде всего с античной греческой и римской культурой, скажем отдельно несколько слов и о них.

Еще когда появились их первые государственные формации в III-II тысячелетии до н. э., эллины начали проводить оживленную торговлю и завязали дипломатические контакты с цивилизациями древнего Востока. Несмотря на то, что они позаимствовали большую часть его достижений, с течением времени греческие города создали свою оригинальную письменность  и добились впечатляющего прогресса во всех известных в то время науках. Кроме указанного в “Высшем замысле”, упомянем еще и то, что греки создали значительное количество философских систем, включающих в себя и космологические проблемы. В математике (на основе логики Аристотеля) они сформулировали формальное доказательство, разрешили некоторые трудности в теории чисел и приблизились к интегральному исчислению. В астрономии, опираясь на вавилонскую методологию, они сумели предложить трехмерные геометрические модели движения планет, вычислили приблизительно диаметр Земли (причем некоторые ученые даже допускали, что она вращается вокруг своей оси и вместе с другими планетами – вокруг Солнца), создали первый звездный каталог, точный календарь и пр. У них особенно хорошо наблюдается что-то подобное научному (описательному и стремящемуся к логической выдержанности, но все еще субъективному) подходу, который использовался также и в истории, географии, филологии и медицине.

Римляне воспользовались богатым научным наследием греков прежде всего в его прикладных областях. В военном деле – для литья металлов, из которых они выделывали оружие и осадные машины, для строительства  неприступных крепостей, пристанищ, боевых кораблей и др. Они создали обширную инфраструктуру из крепких и долгопрочных дорог, виадукты, акведукты, напоительные каналы, бывшие подспорьем для экономики – сельского хозяйства, производства товаров, торговли, коммуникаций и пр. Из наук особого расцвета достигли римское право, медицина и фармакопея.

Какие выводы можно сделать из сказанного в этом пункте?

Первые цивилизации существовали тысячи лет без какого бы то ни было влияния христианства (а кое-где его вмешательство и по сей день  абсолютно незначительно – в Индии, Китае, Японии и др.). За все это время древние народы добились известных достижений в науке, технике и культуре, но не смогли продолжить по этому пути. Более того, наука создавалась жрецами в храмах и едва во времена поздней античности оформилась как относительно самостоятельная сфера. Но и тогда “профессиональные ученые”, даже стихийные “материалисты” (с весьма малыми исключениями), считали, что природа – творение божественного разума, и эта вера вообще не мешала их познавательным способностям!

9. Христианское просвещение

Образование у греков начиналось с семилетнего возраста в так называемой низшей школе изучением литературы, музыки, арифметики и рисования.  С 12 до 15 лет ученики поступали в грамматическую школу, где дополнительно  знакомились с философией и астрономией. Мальчики 16-18 лет продолжали свое обучение в гимнасии, изучая риторику, этику, логику и географию, располагая при этом и богатыми библиотеками. Высшее образование сначала было военным, а затем стало гражданским. Наиболее известными были Академия и Лицей, основанные в Афинах соответственно Платоном и его учеником Аристотелем в 387 и 335 годах до н. э. Позднее академические школы распространились во многих городах Римской империи, дойдя даже до Арабского халифата, а лицеи – в качестве средних школ в Западной Европе, Африке и Латинской Америке.

После завоевания римлянами эллинских государств в III веке до н. э. в школах начала преобладать римская образовательная практика; она  базировалась на греческой, но все же отличалась от нее. Образование делилось на три этапа: начальное, среднее и высшее. Роль последней, самой высокой ступени выполняла риторская школа, куда юноши поступали в 16 лет. Ритор готовил молодых людей к юридической карьере, требуя от них учить наизусть римские законы и выступать с речами на темы, взятые из юриспруденции, истории, литературы, общественной жизни, посвященные славным победам армии и пр. В 18 лет начиналась военная служба, из-за чего  в греческих и римских школах мальчики с раннего детства обучались борьбе, метанию диска и копья, бегу, гимнастике, плавании и др. Вся Римская империя была густо испещрена начальными и средними школами, а высшие школы можно было найти во всех крупных городах.

Еще со времени своего возникновения христианство почувствовало, что  для лучшего понимания и усваивания веры необходимо образование. В начале апостолы и епископы проповедовали и беседовали устно с клиром и народом. Этот способ, однако, не имел характера целостной методической системы, из-за чего назрела необходимость открытия специальных христианских школ. Некоторые христиане относились к ним неодобрительно, ибо считали, что через них из язычества проникнут суетность, корысть, жестокость и разврат, а также ложные учения, которые навредят чистоте веры. Наиболее интеллигентные и просвещенные христиане были, однако, другого мнения – наука, искусство и философия классической древности расширяют кругозор и поднимают умственный уровень, и поэтому должны изучаться. Только таким образом можно будет найти и правдивый ответ на их заблуждения. Последнее течение возобладало, из-за чего при храмах начали проводиться постоянные курсы, переросшие впоследствии в катехизические [50] школы. По преданию, евангелист Марк основал еще в апостольские времена в Александрии одну из первых таких школ (их называли еще огласительными, поскольку они готовили новообращенных к крещению) [51].

Во II веке ученые-язычники, обращенные в христианство, внесли в него и свою любовь к знаниям, в результате чего огласительные школы  постепенно преобразовались в научно-образовательные учреждения. Это диктовалось и значительными преимуществами, которые высокоразвитое естествознание, диалектика и риторика давали греческим и римским философам. Например, Александрия (обладавшая музеем, прославленным своими богатыми коллекциями, и библиотекой в полмиллиона рукописей), привлекала ученых со всего мира, причем часто доходило до споров между ними и христианами. Стало ясно, что для того, чтобы отбивать нападки язычников, требуется, чтобы логика, математика, натурфилософия, грамматика, литература наряду с экзегетикой Св. Писания преподавались на значительно более высоком уровне. Эти обстоятельства заставили руководство местной школы сделать все необходимое для того, чтобы превратить ее в нечто вроде “высшей христианской академии”.

Такие учебные заведения возникали с III века и до конца античности во многих городах, из которых наиболее известны Рим, Кесария (Палестинская), Иерусалим, Антиохия (предполагается еще и Едесса) и др. Из них выходили люди, распространявшие слово Божье проповедью, обучением и литературной деятельностью. Воспитательное и нравственное значение  христианских книг было огромно – через них новая вера не только крепла и распространялась, но и учения отцов, апологетов и учителей Церкви сохранялись для будущих поколений. Многие святители, такие как бл. Августин, св. Василий Великий, св. Иоанн Златоуст и другие, закончили начальную, среднюю и высшую ступени своего образования в римских школах. Бл. Августин считал, что для укрепления христианской нравственности полезно изучать светские науки. Св. Василий Великий поддерживал переписку со своим учителем, знаменитым ритором Ливанием, который до конца своей жизни оставался язычником. “Сохранившиеся письма иллюстрируют их взаимное уважение и восхищение друг другом” [52]. Св. Иоанн Златоуст, сам большой оратор, позволяет христианским юношам обучаться в языческих школах, но при условии, что не пострадает их христианская нравственность [53].

В границах Римской империи христианство было объявлено  равноправной религией в 313 году императором Константином Великим, а  официальной – в 380 году (по другой точке зрения – в 394 году) при Феодосии І. Императоры-христиане также ревностно защищали науку, искусство и культуру. Вот что пишет в своей книге “История Византийской империи”  проф. Ф. И. Успенский: “В Константинополе не умирали хорошие научные традиции, которые немыслимы без средней и высшей школы… Так, в 333 г. освобождены от муниципальных должностей медики и профессора наук вместе с их женами и детьми, “дабы предоставить означенным лицам всю необходимую свободу для занятий науками и искусствами и для преподавания другим”. В 376 г. преподаватели наук приняты на казенное жалованье, причем большим городам предоставлено право самим избирать своих профессоров, докторов и магистров. Уже приведенные факты достаточно свидетельствуют о заботах правительства к сохранению и развитию образования, воспринятого от древних времен.

К 425 г. относятся два акта, имеющие особенный интерес для истории высшего образования в самом Константинополе. Император Феодосий II одним законом установил штаты ученой коллегии, которая поставлена в особое положение и выделена из состава обыкновенного учительского сословия, занимавшегося преподаванием в общественных школах и в частных домах. Эта новая коллегия, которую можно назвать университетом, составляет специальное императорское учебное заведение, в состав коего входит 31 профессор. (Их специальностями были римское и греческое красноречие и словесность, философия и юридические науки – В. В.)

Этот закон есть не что иное, как устав константинопольского университета (не признается “университетом” в рейтингах – В. В.), для которого назначены особое здание и особый штат служащих. Закон предусматривает даже ту подробность, чтобы профессора преподавали каждый в предоставленной ему аудитории, дабы не было помехи преподаванию от шума учеников и от смешения разных языков.

Другим законодательным актом определяются права этого ученого учреждения. Коллегия служащих в нем профессоров числится на государственной службе, имеет особые преимущества по табели о рангах и получает одно из существенных прав коллегиального учреждения — оценивать заслуги своих сочленов. При введении этого устава император Феодосий II возвел часть профессоров в чин графства первой степени, уравнивавший их с губернаторами провинций; для других профессоров открыты дороги к почестям под условием доброй нравственности, преподавательских способностей, ораторского таланта и успешных занятий наукой, если таковые качества будут засвидетельствованы высоким советом профессоров”.

И на следующей странице: “Никак нельзя думать, чтобы Юстиниан I, наложивший руку на афинский университет по политическим соображениям, мог закрыть константинопольскую высшую школу, ибо известно, что он покровительствовал изучению права и открыл для этого предмета кафедры в существовавших при нем университетах: бейрутском, римском и константинопольском. Историк Юстиниана Прокопий не говорит о закрытии при нем школ, а о сокращении выдачи жалованья профессорам. В дальнейшем мы, впрочем, будем не раз встречаться с высшей школой в Константинополе. Вообще наука и искусство нигде не пользовались в Средние века таким вниманием, как в Константинополе” [54].

Магнаврская школа (о ней есть некоторая нечеткость в сведениях), возникшая около 849 г. (или 855-856 гг.) в качестве продолжательницы вышеупомянутой высшей школы, считается рядом историков первым университетом (хотя и не в точном соответствии со стандартами появившихся позднее университетов в Западной Европе!). Наибольшего расцвета достигла в ХI-ХII веках, когда в ее рамках сложились юридический и философский “факультеты”, а также около тридцати “кафедр” медицины, арифметики, геометрии, астрономии, музыки, риторики и прочих предметов, преподаваемых на латинском и греческом языках. Просуществовала до середины ХV века, когда Константинополь был захвачен турками,  периодически преобразуясь в частное или подчиненное Церкви образовательное учреждение. Кроме глубин христианской догматики, в ней изучались древние философии, римское право, а также иудаизм и ислам. Знание последних достижений науки и культуры требовалось для правильного управления государством и Церковью и считалось особенно полезным в политической борьбе, дипломатической и миссионерской деятельности.

Как выражаются некоторые историки, “духовенство было интеллигенцией Средних веков”. Разумеется, богословие было провозглашено “царицей наук”, поскольку опыты в высших областях познания должны были “доказывать существование и величие Бога”. В то время типичные центры просвещения – это монастыри и церкви. В них хранились труды античных авторов, переписывались христианские книги, образовывались и воспитывались дети и молодежь.

Существовали три рода церковных школ – монастырские, епископские и приходские. В монастырских школах на Западе преподавали на латыни, а в Византии – на греческом, причем учебный курс подразделялся на низший и высший. На низшем курсе изучалась грамота, молитвы и церковное пение, а на высшем – “семь свободных искусств”: тривиум (грамматика, риторика, диалектика) и квадривиум (арифметика, геометрия, астрономия и музыка). В епископских школах кроме этих дисциплин были включены юриспруденция и медицина. Считается, что от них ведет начало та “высшая наука”, которая впоследствии  преподавалась в университетах. Оформились и две отделения – духовное и светское. Приходские школы открывались при каждой церкви, где было грамотное лицо, способное обучать детей. Чаще всего это был священник, учивший малую группу учеников читать, писать и считать, знакомивший их с богослужебными книгами, устоями христианской веры и т.д.

Еще в начальные времена феодализма (т.е. в раннее Средневековье – V-IХ в.) для защиты своих интересов ремесленники объединялись в цеха и корпорации (профессиональные ремесленные сообщества), а купцы – в  гильдии. Они учреждали соответственно цеховые и гильдейские школы, в которых учеников, подмастерьев и мастеров обучали грамоте и знаниям. Позднее в городах появились и “школы письма”. Эти три вида школ имели уже светскую и практическую направленность и руководились городскими властями. Обучение в них постепенно перешло на народный язык, а наиболее важное место уделялось грамоте и счету, необходимым в ремесленных и купеческих занятиях. Изучались также грамматика, риторика и геометрия, а в программу входил и Закон Божий.

В конце раннего Средневековья Западная Европа распалась на ряд мелких политических единиц, слабо связанных между собою, а королевская власть находилась в упадке. (В начале IХ века единственно Карл Великий сделал попытку создания придворной школы, определяемой как “некоторого рода академия”, причем набрал преподавателей для нее среди лучших ученых своего времени. В ней, наряду с различными науками и искусствами, изучалось прежде всего богословие и рассматривались спорные богословские вопросы, связанные с иконоборчеством, предопределением, причастием и др. Хотя некоторые историки считают, что тогда же были поставлены основы средневековой философии, вклад так называемого “Каролингского Ренессанса” в христианское просвещение незначителен и недолговечен, из-за чего мы и не будем останавливаться на нем.) Византия в это время сохраняла сильное центральное управление и императорскую власть, а также высокий научный и образовательный уровень. В Кордовском халифате на Пиренейском полуострове исключительно ценились сочинения Аристотеля, Евклида, Птолемея, Галена, Гиппократа и прочих античных авторов, переведенных на арабский язык. Благодаря крепкому государственному порядку и экономическому процветанию там существовало 27 высших школ, в которых изучались Коран, литература, медицина, астрономия, математика и философия.

Когда в ХI-ХII веках политический хаос был преодолен, из Византии и Кордовского халифата античная культура вновь возвратилась в Западную Европу, дав мощный толчок ее прогрессу. Самым значительным явлением в те времена считается появление университетов, в которых сосредоточились все крупнейшие достижения тогдашней цивилизации. В Италии знаменитая  медицинская школа в Салерно к началу ХI века превращается в университет; за ним в ХII веке следует высшая юридическая школа в Болонье. В Париже благодаря Пьеру Абеляру богословие и диалектика были на большой высоте, в результате чего и здесь в ХII веке возник университет.

Следуют (не претендуя на исчерпательность) университеты Оксфорда, Модены, Кембриджа, Саламанки, Падуи, Тулузы, Коимбры, Рима, Праги, Вены, Кельна, Лейпцига, Кракова и пр. В ХIII и ХIV века в Италии появилось 18 университетов, во Франции – 16, в Испании и Португалии – 15, весьма много университетов открылось впоследствии и в Германии, Чехии, Польше и других европейских странах. В начале в них преподавался только один или несколько предметов, но к 1350 году средневековый вполне развитый университет включал четыре дисциплины – философию, богословие, юриспруденцию и медицину (помимо тривиума и квадривиума, разумеется). Излишне упоминать о том, что университеты всегда пользовались покровительством, благословением и всяческой духовной и материальной поддержкой Православной, Католической и – позднее – протестантских церквей. Необходимо отметить еще и то, что в этих престижных учебных заведениях готовились прежде всего кадры для нужд Церкви, но впоследствии многие преподаватели и студенты стали вполне светскими людьми, не будучи при этом никоим образом преследуемы из-за своих убеждений.

(Так как наибольшие упреки в противодействии науке делаются Римско-католической церкви, приложим краткую справку о “Папской академии наук”, в которой в настоящее время работают более двадцати лауреатов Нобелевской премии!

Она была основана в Риме в 1603 году учеными Ф. Чези, И. Хеком и Ф. Стелутти, расширена в 1887 году папой Львом XIII и перестроена в 1936 году Пием XI. По своей многонациональности эта академия – единственная в мире. В ней работают верующие ученые из многих стран. Многие исследователи, избранные в Папскую академию, были всемирно известными авторитетами, например Г. Маркони, М. Планк, Н. Бор, Л. Бройль, П. Дирак, Дж. Эккельс, В. Гейзенберг, Е. Шредингер, А. Флеминг, Ч. Таунс и мн. др.

Папская академия наук является автономной структурой при Святом престоле. Ученые свободны в своих обсуждениях и исследованиях не  зависеть ни от какой – национальной, политической или религиозной – точки зрения. Академия – бесценный источник объективной информации, которую она предоставляет Святому престолу и различным органам Католической церкви.

Помимо Папской академии, существуют еще 138 католических университетов, 86 отдельных факультетов и 240 университетских колледжей. Только в Риме работают 20 католических академий и институтов, изучающих разные области науки, искусства и культуры.)

10. Теория познания и развитие науки в Средние века

Наиболее спорным подходом в христианской философии и теории познания остается схоластика, которая в зрелые времена Средневековья использовалась систематически в преподавании не только богословия и философии, но и в юриспруденции, естествознании, медицине и других науках. Хотя в качестве понятия она возникла еще в древней Греции, ею пользовались в период с IХ по ХV века в христианских высших школах и особенно в университетах. Представляла собой своеобразный синтез знания и веры, попытку доказать аристотелевской логикой истинность христианского учения. Своего апофеоза достигла в ХIII веке в сочинении Фомы Аквинского “Сумма теологии”.

Двое из лучших знатоков христианской философии – Этьен Жильсон и Филотеус Бёнер – дают, быть может, наиболее сбалансированную оценку схоластике: “…Следует в самом начале обратить внимание на один предрассудок: название “схоластика” не должно вызывать представление о том, что речь идет как будто о некоей твердо очерченной философии. Действительно, схоластика – это часть христианской философии и посему  существуют определенные непреложные положения, которые ни один схоласт не осмелился бы затронуть. Но внутри этих широких рамок остается простор для такого многообразия направлений, которое не превзойдено никакой другой эпохой философии.

От упомянутого предрассудка происходят две точки зрения на  схоластику, которые одинаково порочны. Одна из них видит в схоластике только псевдофилософию и одновременно связывает с ней представление о софистической изощренности, абстрактной и стерильной диалектике, религиозном фанатизме, зависимости от Церкви и узости взглядов, философски изукрашенной теологии: таковой якобы была схоластика, которая господствовала в течение многих столетий и держала народы Европы в недостойном духовном рабстве. Правда, и в те времена темного суеверия было несколько независимых умов; но эти мученики свободного духа были только сторонними фигурами, предшественниками лучших времен.

Другая точка зрения уходит в противоположную крайность и видит в схоластике великую, истинную систему, достигшую в философии св. Фомы своего окончательного триумфа. Схоластика тождественна истине, являтся philosophia perennis (вечной философией), представляет собою ярко очерченную целостность неопровержимых познаний, вне которых существует только заблуждение. Из подобного взгляда проистекают те изложения, например томистской доктрины, которые хотят заставить нас поверить в то, что св. Фома заранее опроверг Декарта, Канта, Бергсона и Шелера.

Тот, кто подходит с такими установками к схоластике, должен заранее отказаться от какого бы то ни было подлинного понимания ее живого богатства и значения” [55].

В тематике схоластической философии преобладали логические и гносеологические вопросы, в результате чего в ней намечаются две противоположные течения. Реалисты (Иоанн Скот Эриугена, Ансельм Кентерберийский и др.) придерживались линии платонизма и неоплатонизма, а номиналисты (Иоанн Росцелин, Пьер Абеляр, Уильям Оккам) – соответственно аристотелизма.

Вновь сошлемся на исключительно богатый набор современных исследований, предлагаемый нам Такстоном и Пиэрси, чтобы попытаться набросать более реалистическую картину развития науки в этот период: “Впервые Средневековье было реабилитировано в работах французского физика и философа Пьера Дюэма (1861-1916). Чтобы поддержать историческими примерами свою философию науки, Дюэм взялся исследовать развитие статики (часть механики, изучающая условия равновесия материальных тел). В начале он придерживался распространенного взгляда, что Средние века не внесли никакого вклада в становление науки. Поэтому Дюэм собирался начать с достижений древних греков (Архимед) и от них перейти прямо к Леонардо да Винчи, перескочив  века, отделяющие эти два периода. Но, роясь в исторических источниках, французский физик открыл труды Жордана де Немора, ученого из ХІІІ века,  разработавшего основы статики задолго до Леонардо да Винчи и Галилео Галилея. После этого Дюэм наткнулся на таких ученых как Альберт Саксонский, Жан Буридан и Николай Орезмский, работавших в ХІV веке и тоже оставивших важные труды в этой области. Так он пришел к выводу, что корни современной науки следует искать еще в работах вышеупомянутых средневековых исследователей, и что Средние века не только не являются эпохой застоя, но, напротив, подготовили почву для будущего расцвета науки.

Дюэм был католиком и кое-кто отвергает его выводы как попытку представить в более благоприятном свете эпоху, в которую влияние Римско-католической церкви было огромным. Но, как указывает историк Дэвид Линдберг, Дюэм, очевидно, был искренне изумлен научной плодовитостью средневекового ума [56]. Это, однако, не означает, что он недооценивал религиозного значения своих открытий. Дюэм сразу увидел, насколько ценен для апологетики тот факт, что христианская средневековая Европа в конечном счете не относилась враждебно к научным знаниям – как раз наоборот: именно она стала той утробой, из которой родился научный прогресс.

Сегодня большинство историков придерживается идеалистического подхода, обобщенного чудесным образом Александром Койре: “История должна постичь научную деятельность в ее подлинной целостности… проследить связи между развитием науки и обществами, в которых она зародилась” [57].

Далее авторы рассказывают историю Коперника, Бруно и Галилея, весьма отличную от той, которая знакома нам по учебникам:

“Николай Коперник (1473-1543)

На дело Николая Коперника обычно указывают как на поворотное событие, знаменующее начало научной революции. Своей гелиоцентрической системой он поставил под вопрос господствующую геоцентрическую астрономию, унаследованную от Аристотеля и Птолемея. Но где именно Коперник черпал свое вдохновение? Как видно из исторических сведений – не из неких новых эмпирических данных, а из своего увлечения неоплатонизмом. Коперник попал под влияние этого учения, пока учился в Италии, и пережил по словам Карни “своеобразное духовное обращение” [58].

В неоплатонизме нематериальные идеи считались основанием всего сущего в материальном мире. Будучи восприняты христианской мыслью, они превратились в “идеи Божьего ума”. Для многих неоплатоников Солнце было идеальным символом Божьей творческой мощи, поскольку оно обеспечивает своим светом и теплом жизнь всех существ на Земле.

Этот мистический взгляд на Солнце, по-видимому, и вдохновил Коперника в его научных исследованиях. В следующем отрывке из его сочинения определенно чувствуется влияние неоплатонизма:

“В центре всего Солнце восседает на своем престоле. Можем ли поставить сие светило на другое место в сем славнейшем храме, дабы оно освещало все вещи сразу? По праву его называют Светильником, Разумом, Повелителем Вселенной… Итак, Солнце восседает на своем царском престоле и управляет своими чадами, планетами, кои кружатся вокруг него” [59].

Надо признать, что историки не могут установить с точностью, действительно ли неоплатонизм дал непосредственный толчок идее гелиоцентрической планетной системы, или же только предоставил доводы,  которыми Коперник поддерживал свою новую теорию в противовес геоцентризму.

И все же гелиоцентрическая теория встретила ряд возражений со стороны здравого смысла. Некоторые ученые, например, утверждали, что, в таком случае, если подбросить какое-нибудь тело прямо вверх, то оно должно упасть в другом месте, ибо, пока оно летело в воздухе, Земля слегка повернулась. Любопытно то, что этот довод верен – вращение Земли ведет к возникновению так называемой силы Кориолиса, чье существование демонстрируется маятником Фуко. Знаменитый датский астроном Тихо де Браге утверждал, что пушечный снаряд долетит гораздо дальше, если выстрел будет сделан по направлению вращения Земли (поскольку снаряд получит дополнительный импульс от ее движения). И этот довод верен, но он получил ответ только после того как Галилей разработал ранний вариант теории относительности. Противники гелиоцентризма указывали еще и на то, что если Земля движется вокруг Солнца по орбите колоссальных размеров, то положение неподвижных звезд должно слегка измениться, если наблюдать его с двух противоположных точек орбиты (параллакс). Этот довод тоже основателен, хотя смещение настолько незначительно, что оно было обнаружено впервые лишь в 1838 году [60]. (Были и другие доводы против гелиоцентризма, но мы здесь не будем останавливаться на них – В. В.)

Помимо того, что возражения против теории Коперника были и многочисленны, и логичны, она в то время не основывалась ни на каких эмпирических доказательствах. Как говорит историк А. Р. Холл, “если кто-либо принимал взгляды Коперника, то это не добавляло ничего к его дейстительным знаниям о небе” [61]. Действительно, доводы в пользу гелиоцентризма не основывались на фактах, а имели философскую природу. Согласно неоплатоникам, говорит Карни, “Солнце по презумпции должно было занимать центральное место во Вселенной, так как именно это положение было самым подходящим для него. Этот довод, однако, вряд ли был убедителен, так как по теории Аристотеля Земля являлась средоточием Вселенной по тем же самым причинам” [62].

Единственный оригинальный аргумент, который Коперник сумел выдвинуть, – это математическая простота его системы: число эпициклов, необходимых для объяснения планетных орбит, уменьшилось с более восьмидесяти до тридцати четырех. Но в то время подобное достижение имело вес только в глазах мыслителей неоплатонической традиции (пифагорейцев и герметиков), по которым именно математика дает ключ к познанию природы.

Некоторые современные историки любят изображать теорию Коперника как едва ли не смертельную опасность для христианского взгляда на значимость человека. Видите ли, Коперник свел человека с его высокого пьедестала, с положения центра Вселенной. Так, например, историк Джон Герман Рандалл пишет в своей книге “Становление современного сознания”, что революция, вызванная Коперником, “столкнула человека с его престижного положения средоточия и конечной цели Вселенной и превратила его в крохотную пылинку на планете третьестепенного значения, вращающейся вокруг звезды десятистепенного значения, устремившейся без цели в бесконечный космический океан” [63]. Подтекст здесь в том, что христиане выступили против взглядов Коперника, чтобы остановить разрушение своей уютной космологии. Но литература того времени почти никак не поддерживает этот тезис. Верно, что средновековая космология, извлеченная из аристотелизма, ставит Землю в центр Вселенной. Но центр  Вселенной в этой космологии не является местом какого-то особого значения. Как раз наоборот – это средоточие зла. В самом центре Вселенной находится ад, потом идет Земля, а выше ее (если двигаться из центра к периферии) располагаются все более благородные небесные сферы.

Если посмотреть с этой точки зрения, центральное положение человека не представляло какой-либо привилегии, так же как и его устранение с этого места не было принижением. В действительности самое частое возражение против теории Коперника в то время было то, что она ставит человека выше его подлинного места [64]. Значимость человека в средновековой космологии основывалась не на центральном положении Земли, а на отношении Бога к нему. Вот почему утверждение, что теория Коперника угрожала христианскому учению о значимости человека – это анахронизм. Он приписывает прошедшим историческим эпохам неясные страхи нашей современности.

Джордано Бруно (1548-1600)

В 1964 году Фрэнсис Ейтс выпустила книгу, приведшую к драматическим переменам в подходе к истории науки. Автор внесла в окруженный благоговением храм науки целую кучу вещей, доселе пренебрегаемых как незаслуживающие серьезного внимания: мистицизм, магию и религию. В работе Ейтс, озаглавленной “Джордано Бруно и традиции герметизма” [65], подчеркивается, что ренессансный философ Джордано Бруно вовсе не был тем мучеником за науку, каким его обычно изображают. В действительности этот человек был магом, обходившим  Европу, чтобы проповедовать свое языческое евангелие, основанное на мистических текстах герметиков.

Действительно, Бруно был одним из первых приверженцев  коперниковской астрономии – и поэтому его традиционно представляют героем науки. Обычно на него смотрят как на представителя  рационализма, внесшего луч света в мир, тонувший в догматической тьме. Все тот же Рандалл пишет в “Становлении современного сознания”, что Джордано Бруно – это “великомученик новой науки… человек, чья душа воспламенилась открытиями Коперника” [66]. Но этот потрясающий  литературный образ имеет мало общего с тем, что Бруно на самом деле писал и говорил. Его душа, оказывается, воспламенилась не столько взглядами Коперника, сколько языческими религиями. Он воспринимал себя как миссионера герметической традиции – движения, основанного на писаниях Гермеса Трисмегиста, ошибочно считаемого египетским мудрецом времен Моисея. Герметические писания часто рассматривают Солнце как бога, а прочую Вселенную – как нечто движущееся и следовательно одушевленное. В этом истинная причина того, что Бруно был привлечен коперниковским  гелиоцентризмом. Божественная природа Солнца показалась ему совместимой с астрономической моделью, помещающей его в центр планетной системы.

Хотя Джордано Бруно был до известной степени знаком с теорией Коперника, он защищал ее не из-за ее научных и математических оснований, а скорее из-за своих религиозных убеждений [67]. По словам историка Хью Карни, “Бруно превратил математический синтез в религиозное учение” [68]. Впоследствии инквизиция сожгла Бруно на костре – но не потому, как часто утверждается, что он храбро отстаивал лучшую научную теорию, а потому что заявлял, что предлагает лучшую религию. Джордано Бруно настаивал, что древнеегипетский пантеизм, изложенный в герметических писаниях, превосходит христианство.

Фрэнсис Ейтс пришла не так легко к новому образу Джордано Бруно как неоплатонического мистика. По ее собственному признанию, она первоначально собиралась перевести на английский язык один из трудов Бруно “с предисловием, подчеркивающим дерзость, с которой этот передовой ренессансный философ перенял теорию Коперника” [69]. Но, читая его труды, Ейтс была поражена тем, что Бруно интересовался не столько учением Коперника, сколько чем-то другим. Традиционное историческое толкование его дела было укоренено в ее сознании настолько глубоко, что должно было пройти несколько лет, прежде чем она дала себе отчет в том, что ключ к пониманию Бруно – это герметизм. Своим серьезным подходом к философскому и религиозному контексту исторического спора о гелиоцентризме Ейтс внесла свой вклад в появление новой тенденции в истории науки. Ее утверждения вызвали горячую полемику и помогли выращиванию нового поколения историков, занявшихся темами, носивших до тех пор клеймо незначительности и второстепенности.

(Другая легенда, которая все еще встречается в учебниках, – что “Бруно был осужден за то, что первый отстаивал идею бесконечности Вселенной. Его космологические теории превосходили гелиоцентрическую систему Коперника и определяли Солнце как одну из бесчисленного множества свободно движущихся звезд”.

На самом деле еще св. Василий Великий в своем “Шестодневе”, законченном в конце IV века, насмехается над некоторыми языческими философами, включая Аристотеля, считавшими, что существует только один мир. Он сравнивает множество миров с пузырьками, образующимися в  корыте под водяной струей и ссылается на Пс. 148:4, где говорится о “небесах небес” [70]. Разумеется, христианское представление о “множестве миров” отличается от современной научной концепции, но оно встречается в писаниях и других авторов до и после него. Далее святитель говорит: “Бесконечно число звезд на небе, но их совокупный свет недостаточен для того, чтобы рассеять ночную тьму” [71]. Оставляя в стороне тот факт, что  св. Василий выразил фотометрический парадокс задолго до швейцарского астронома Жана Филиппа де Шезо, жившего в ХVIII веке, нельзя не отметить, что он вновь цитирует Св. Писание, в котором говорится, что звезды “неисчислимы” – см. Ис. 40:26; Иер. 33:22. Так что вряд ли кто-нибудь мог осудить Бруно за вещи, упомянутые в Библии и повторяемые  многими церковными отцами в течении веков.

Здесь мы хотели бы обратить внимание Хокинга и Млодинова, по которым Библия утверждает, что “Земля плоская”, на Ис. 40:22, где черным по белому сказано, что она – “сфера”, и на Иов. 26:7: “(Бог) повесил Землю ни на чем”.

Читатель может познакомиться и с чудесной статьей В. Легойды “За что сожгли Джордано Бруно” [72] – В. В.)

Галилео Галилей (1564-1642)

Поддержка, которую христианство оказало развитию науки, выступает ярче, если разграничить Церковь от самих верующих. Многие ранние ученые были “на ножах” с официальной церковной политикой, но в то же время отстаивали с жаром свои личные религиозные убеждения.

Джордано де Сантильяна, чья книга “Преступление Галилея” почти единодушно считается лучшим современным источником на эту тему, указывает на то, что в случае с Галилеем вообще нельзя говорить о столкновении между ученым и религиозной верой. По иронии судьбы “большинство интеллектуалов в Церкви были на стороне Галилея”, отмечает де Сантильяна, “в то время как наиболее ожесточенное сопротивление ему исходило от носителей светских идей” (т.е. академических философов). Даже папа, приказавший вернуть Галилея в Рим – если надо, и в кандалах, – чтобы он ответил на обвинения инквизиции, был в свое время одним из его последователей [73].

В действительности Римско-католическая церковь в целом не оспаривала научную ценность теорий Галилея. Она скорее возражала против его нападок на аристотелизм и их возможных последствий в метафизическом, духовном и общественном плане. Как объясняет философ науки Филипп Франк, атака Галилея на Аристотеля была встречена с тревогой, поскольку в то время многие считали аристотелевскую философию “необходимой для формулирования религиозных и нравственных законов” [74].

Аристотель рассматривал любую вещь как квазиорганическую единицу, движимую внутренним стремлением достичь своей идеальной природы (своего предназначения или формы) – точно так же, как человек движим чувством нравственного долга, чтобы проявить высшие стороны своей природы. Так и иерархия в природе, изучаемая наукой, отражает общественную и политическую иерархию, а порядок в физическом мире соотносится с порядком в человеческом обществе.

Некоторые церковные деятели не желали отказаться от аристотелевской физики и космологии, так как те были тесно связаны с определенным всеобъемлющим воззрением на нравственную и общественную жизнь. Эти люди опасались, что разрыв этой связи уничтожит и нравственность как таковую. Поэтому они и придерживались мнения, что учение Галилея не только ошибочно, но и опасно. Кроме того, как указывает Мери Гесс, в то время эти новые и опасные идеи навязывались “догматически, без наличия  достаточных данных в их пользу”. (Это положение вещей изменилось только после того как Ньютон объяснил гелиоцентризм определенным физическим механизмом.)

А когда наличные в ту или иную эпоху данные не подтверждают какую-либо теорию, сопротивление ей не является ни антинаучным, ни иррациональным. Гесс приходит к заключению: “Насколько бы ни были близорукими представители Церкви, в их точке зрения была известная доля здравого смысла – они реагировали как люди, считающие, что весь строй их мира находится под угрозой со стороны безответственных догадок, необоснованных соответствующими данными и доказательствами” [75].

(Вспомним и сказанное выше о том, что в тот момент не существовало необходимого эмпирического подтверждения теории Коперника. В таком случае, с точки зрения науки, суд верно рассудил, что Галилей не располагает достаточными аргументами в пользу того, что Земля вращается вокруг Солнца! – В. В.)

Во время дебатов обе стороны не брезгуют прибегать к уродливым приемам. Папство пользуется отвратительными методами и личными нападками, чтобы скомпрометировать Галилея и умалить значение его дела. Со своей стороны, он отвечает намеренно вызывающими и пропагандными писаниями. В его притче “Диалог о двух основных системах мира” встречаем глуповатого шута Симплицио – почти неприкрытую карикатуру на папу, который некогда был другом и последователем Галилея [76]. Но, несмотря на все, Галилей никогда не отказывался от своей веры. Из способа, которым обычно представляют его борьбу, выходит, что раз он ополчился на Церковь, значит он должен был быть убежденным атеистом или хотя бы агностиком. Но это совершенно не так. Если мы хотим сохранить верность исторической истине, то должны принимать всерьез собственные заявления ученого. Галилей непрерывно подчеркивал, что он истинно верующий христианин и не имеет никакого намерения оспаривать само религиозное учение как таковое, а только ставит под сомнение научную рамку, унаследованную от философии Аристотеля.

Позитивисты пренебрегают религиозными аргументами, которыми Галилей обосновывал свои взгляды, и считают их просто целесообразным подходом, продиктованным отношением властей к нему. Но мы не сможем понять поведения ученого, если не примем всерьез его утверждения, что он верующий человек, для которого религия наряду с наукой является источником достоверных сведений о мире. Радвик пишет: “Решимость Галилея ни в чем не отклоняться от своей религиозной традиции – это, вероятно, единственное приемлемое объяснение того, почему он пытался изо всех сил убедить всех, начиная с папы, и не воспользовался множеством возможностей бежать в Венецианскую республику, где он был бы в безопасности” [77].

(Галилея приговорили к “домашнему аресту”, часть которого он “отсидел” во дворце Асканио Пикколомини, архиепископа Сиенского – факт, который говорит о том, что духовенство не относилось к нему неприязненно. Впоследствии он переехал в свою виллу в Арчетри близ Флоренции, где оставался до конца своей жизни. В 1758 году был снят запрет на гелиоцентрическую систему, но на деле это осуществилось только в 1835 году. Папа Иоанн Павел II в 1992 году официально извинился и за грубое вмешательство инквизиции, вынудившей силой Галилея отказаться от коперниковской системы. – В. В.)

Дети своего времени

Мы не будем первыми, кто признает, что христиане часто выступали против новых идей в науке. Но в то же время мы подчеркиваем, что не какой-то характерный недостаток религиозных людей, а общечеловеческая черта. Все люди склонны выступать против нового – и это не обязательно неправильный подход. В конце концов, раз данная идея – новая, то это значит, что ее приверженцы все еще не располагают достаточными  доказательствами в ее пользу.

Совсем не простое дело – изменить основополагающие воззрения на мир. Научные взгляды, которые сегодня выглядят очевидными просто потому, что мы усвоили их в школе – такие как гелиоцентризм, эллиптичность планетных орбит, кровообращение, – первоначально пробивали себе дорогу с исключительным трудом. По словам историка Марка Гробара, раз человечество приходит к решению данной научной проблемы лишь за несколько поколений и даже столетий, а для повсеместного приятия этого решения нужно еще столько же времени, то “по-видимому разумнее считать, что это решение действительно трудно, и не винить в его задержке Аристотеля, авторитаризм, человеческую глупость, чьи-то интересы, Церковь или другую искупительную жертву” [78].

Если христианская вера действительно препятствовала движению науки, то трудно объяснить, почему многие из отцов современной науки были верующими христианами. Парацельс, Бойль и Ньютон много пишут не только на научные, но и на богословские темы. Кеплер и Ван Гельмонт испещряют свои научные дневники молитвами, хвалебными возгласами и богословскими размышлениями. Историки часто пренебрегали этим интересом к богословию, как неким раздражающим отклонением от чисто исследовательской работы. Однако этот подход – проявление верхоглядства, ибо религиозный интерес часто был главным побуждением для научной деятельности того или иного ученого. Многие ранние ученые изучали творение в рамках своих усилий познать Творца. Позднее, когда скептическое отношение к религии набрало скорость, многие ученые надеялись поддержать веру своими открытиями. Ньютон хотел, чтобы его труды использовались в поддержку христианской апологетики. Раттанзи указывает на то, что Мерсенн и Декарт “были особенно озабочены желанием доставить религии новые оружия в ее защиту – в эпоху, когда старые доводы словно потеряли силу” [79]. Декарт известен прежде всего своим методом радикального сомнения, но при этом часто забывается его основная цель: подвергнуть сомнению все, чтобы расчистить дорогу к более существенному обоснованию веры. Если будем обходить стороной и отвергать религиозные побуждения ученых, мы никогда не поймем правильно подлинную природу науки” [80].

Разумеется, невозможно перечислить огромное множество ученых, чья вера в Бога и в библейский рассказ о Сотворении не помешала им сделать гениальные открытия, но все же укажем наиболее известных: Н. Коперник, Ф. Бэкон, Г. Галилей, И. Кеплер, У. Гарвей, Р. Декарт, Б. Паскаль, Р. Бойль, И. Ньютон, Г. Лейбниц, Л. Эйлер, М. Ломоносов, У. Гершель, А. Лавуазье, П. Лаплас, А. Ампер, К. Гаусс, Г. Дэви, М. Фарадей, М. Шлейден, Т. Шванн, Р. Мейер, Дж. Джоуль, Г. Мендель, Л. Пастер, У. Томсон (лорд Кельвин), Дж. Максвелл, И. П. Павлов, Х. Лоренц, Дж. Дж. Томсон, М. Планк, М. Борн, Е. Шрëдингер, А. Комптон, Луи де Бройль, В. Гейзенберг, Ч. Таунс, М. Полани, Ю. Вигнер, Ч. Кольсон, Р. Гриффитс, А. Шавлов, У. Г. Перкин, А. Сэндидж, У. Филлипс и еще большое количество современных авторитетов в разных областях знания.

Вот мнения некоторых из них:

Прежде чем опубликовать свою знаменитую гелиоцентрическую теорию, Коперник пишет: “Молюсь о том, чтобы Всемогущий и Всемилостивый Бог воззрел благосклонно на мое дерзкое научное начинание и чтобы Он дал мне силы провести сей начатый мною труд по правильному пути к предначертанной цели”.

В своем революционном труде “О вращениях небесных сфер” (De revolutionibus orbium caelestium, 1543) великий астроном заявляет: “Ибо кто, занимаясь предметами, которые по всей очевидности упорядочены наилучшим образом и управляются Божественной рукой, – кто, усердно размышляя над этими вещами и приобретая определенный навык, не пробудится к лучшему и не восхитится Всевышним, в Котором всякое блаженство и всякое добро? Ибо божественный псалмопевец не напрасно говорил, что восхищается замыслами Божьими и радуется делам рук Его – ведь они служат своего рода посредником, приводящим нас к осмыслению высшего блага”.

Коперник просил, чтобы на его могиле были написаны следующие слова: “Не благодати, воспринятой Павлом, желаю я. Не благоволения, с которым Ты простил Петра. Лишь той же милости прошу я у Тебя, что даровал Ты разбойнику на кресте”. (Сегодня эта надпись стоит на его надгробном памятнике во Фрауэнбурге.) [81]

Как мы уже упоминали, несмотря на свой конфликт с Римско-католической церковью, Галилей никогда не отрекался от своей христианской веры: “Я вне себя от изумления и высказываю Богу мою бесконечную благодарность за то, что Он благоволил открыть через меня эти столь великие и неизвестные доселе чудеса”. “Священное Писание никогда не ошибается; его установления абсолютно истинны и нерушимы. Однако его исследователи и толкователи часто допускают разнообразные ошибки”. А незадолго до смерти промолвил: “К Господу, Которому поклоняюсь и Которого благодарю, Чей взор правит небесами – к Нему я возвращаюсь, уставший, но полный жизни” [82].

Недавний опрос людского мнения о том, кто самый важный человек в истории, отдал эту честь Исааку Ньютону, которого многие (особенно британцы!) считают “величайшим и влиятельнейшим ученым, жившим когда-либо”. Он был математиком, физиком, со-открывателем – вместе с Лейбницем – математического анализа и основателем классической физики. Считается, что это первый из трех величайших физиков-теоретиков в истории. Ньютон отделяет значительную часть своего времени исследованиям Библии и текстов отцов Церкви, заявляя при этом: “Я питаю фундаментальную веру в Библию, как слово Божие, записанное боговдохновенными людьми. Я изучаю Библию каждый день”. Противно Хокингу и Млодинову, он считает, что “гравитация объясняет движение планет, но не может объяснить, кто запустил это движение. Господь управляет всем и знает все, что есть и что может быть”. И еще: “Бог сотворил мир и незримо управляет им; Он заповедал нам любить Его и поклоняться Ему и никакому другому богу; чтить наших родителей и учителей и любить ближних своих, как самих себя; быть умеренными, справедливыми, миролюбивыми и милостивыми даже к диким зверям. И тою же силой, какой Он в начале даровал жизнь всем видам животных, Он способен воскрешать мертвых и воскресил Иисуса Христа, нашего Спасителя, Который вознесся на небеса, дабы обрести Царство и уготовить место для нас; слава Его близка к Божьей славе, Ему можно поклоняться как Божьему Агнцу, Он послал Святого Духа утешить нас в Свое отсутствие, но когда-нибудь Он вернется и будет царствовать над нами” [83].

Натуралисты по любому поводу (да и без повода) очень любят повторять слова Лапласа в разговоре с Наполеоном: “Сир, я не нуждаюсь в этой гипотезе”, вырывая их из контекста. Обычно они толкуют их так: Лаплас заявил  Наполеону, что в отличие от Ньютона он не нуждается в гипотезе о Боге, чтобы объяснить возникновение и движение космических систем. Хотя авторы “Высшего замысла” и корректны в своем толковании этого случая, они все же снова обращают его в завуалированном виде против Бога. Они утверждают, что “научный закон не является таковым, если он действует только тогда, когда некая сверхъестественная сущность принимает решение не вмешиваться [84], т.е. при вмешательстве других сил прервется цепь причинно-следственных событий, порожденных законами, и детерминизм, который так ценил Лаплас, будет невозможен.

С нашей точки зрения, объективная трактовка этого случая в его подлинном научном и историческом контексте должна быть следующей. Ньютон опасался, что орбиты планет уклоняются от своей правильной формы, проходя вблизи других тел, что имеет накопительный эффект и со временем приведет к настоящему хаосу. Это обстоятельство заставляло его считать, что Солнечная система периодически нуждается в Божьем вмешательстве, чтобы возвращаться в стабильное состояние. Лаплас решил эту проблему, доказав, что пертурбации планетных орбит не случайны, а периодичны, и потому устойчивы во времени. То есть Лаплас заявил в разговоре с Наполеоном, что не нуждается в “гипотезе о прямом вмешательстве Бога”, поскольку равновесие в Солнечной системе не нарушается в том смысле, который имел в виду Ньютон.

Впрочем, исторические сведения, подтверждающие этот разговор, отсутствуют, из-за чего весьма сомнительно, что он вообще имел место, тем более, что Лаплас был убежденным католиком. В одном месте своих трудов он задает риторический вопрос: “Разве строение мира не является плодом Вечного Разума? Разве можно утверждать, что Творец не имел в виду сохранение звездной системы?” [85]

Второй из трех крупнейших физиков-теоретиков всех времен – это несомненно Джеймс Кларк Максвелл. Вот о чем молится он: “Всемогущий Боже, создавший человека по Своему образу и подобию, ожививший душу его, чтобы он мог искать Тебя и господствовать над Твоим творением; научи нас познавать творения рук Твоих, чтобы мы возделывали землю для нашей пользы, укрепляли наш разум для служения Тебе и таким образом получали Твое благословенное Слово; чтобы мы верили в Того, Кого Ты послал для того, чтобы нам познать спасение и прощение грехов. Всё это мы просим во имя Его же, Иисуса Христа, Господа нашего” [86].

В ряду величайших физиков-теоретиков, без сомнения, стоят А. Эйнштейн и пионеры квантовой физики – Н. Бор, М. Планк, М. Борн, Э. Шредингер, В. Гейзенберг и др.

Когда Эйнштейн (считавший квантовую теорию неполной из-за ее вероятностного характера), воскликнул: “Бог не играет в кости”, Бор с некоторой досадой ответил: “Не говори Богу, что Он должен делать”, а в другом месте дополнил: “Не наше дело учить Бога, как Ему управлять миром” [87].

Для М. Планка “религия есть связь человека с Богом. Она основана на благочестивом страхе перед неземной силой, которой подчиняется человеческая жизнь и которая держит в своей власти наше благо и наши страдания. Найти в своих устремлениях согласие с этой силой, снискать ее благосклонность – вот постоянное стремление и высшая цель религиозного человека. Ибо только так он может чувствовать себя укрытым от опасностей (предвидимых и непредвидимых), угрожающих ему в этой жизни, и только так он сможет добиться самого чистого счастья, связанного с внутренним миром в своей душе, который может быть гарантирован только твердым союзом с Богом и безусловной верой в Его всемогущество, в Его готовность помочь” [88].

По поводу войн, опустошивших Европу, М. Борн заявляет: “Христос проповедует о том, какими должны быть отношения между людьми. До сих пор государства поступали так, словно эти заповеди действуют только на их территории, но не в отношениях между ними.

В этом корень зла. Мы можем уцелеть только если в международной сфере вместо недоверия наступит взаимопонимание, вместо ревности – желание помочь, вместо ненависти – любовь” [89].

Шрёдингер называл науку игрой, правила которой придумал Сам Бог: “Наука есть игра, но игра не шуточная, игра в хорошо заточенные ножики…

Если, к примеру, аккуратно разрезать какую-нибудь картинку на тысячу кусочков и перемешать, а потом попытаться сложить ее снова – это все равно что решить головоломку.

В науке головоломку тебе задает не кто иной, как Господь. Он придумал и саму игру, и ее правила, которые к тому же ты можешь и не знать полностью. Тебе предоставляется угадать или определить на свой страх недостающую половину правил.

…Результат зависит от того, насколько количество истинных правил игры, навечно установленных Господом, больше числа ложных, порожденных твоей неспособностью познать истину; и если данное соотношение превысит некий предел, головоломка будет решена. Похоже, в этом и состоит весь азарт игры” [90].

Гейзенберг известен своей фразой: “Первый глоток из кубка естествознания порождает атеизм, но на дне сосуда нас ожидает Бог”. Он считает, что без веры жить невозможно: “Где нет уже никаких путеводных ориентиров, там вместе с ценностной шкалой пропадает и смысл наших действий и нашего страдания, и в конечном счете остаются лишь отрицание и отчаяние. Религия есть, таким образом, фундамент этики, а этика – предпосылка нашей жизни”.

Эйнштейн до конца своей жизни верил в строгую причинность. В последнем дошедшем до нас письме к Эйнштейну Гейзенберг писал, что хотя в новой квантовой механике излюбленный Эйнштейном принцип причинности не подтверждается, “мы можем утешаться тем, что благому Господу Богу, должно быть, известно положение частиц, так что принцип причинности все равно, наверное, остается в силе” [91].

Действительно, спорят о том, какими именно были религиозные взгляды Эйнштейна – вероятнее всего, в разные этапы его жизни на них оказывали влияние драматические личные и мировые события, перемены в научных и философских идеях и пр. – все же убеждения людей не всегда неизменны [92]. Но и этот великий ученый не скрывает своего благоговения перед Создателем: “Я твердо верю в то великое Существо, которое создало такие чудесные дела в нашей маленькой Вселенной. Мой слабый ум не может уразуметь Его. Смею только со смиренным благоговением стоять перед Ним на коленях”. Совершенно точно, однако, что он испытывал величайшую неприязнь к ослеплению атеистов, ибо никогда не пожелал отождествиться с ними: “Очевидна гармония в космосе, которую я, с моим ограниченным человеческим умом, успеваю понять, но вопреки всему все еще есть люди, говорящие, что Бог не существует. А то, что меня меня действительно бесит, это факт, что эти люди утверждают, что я разделяю их взгляды” [93]. (См. также последний абзац из приведенного места из книги  “История религии” о. А. Меня, к которой мы даем ссылку в прим. [94].)

Герберт Спенсер (1820-1903) доразвил учение Ч. Дарвина в своей позитивистической теории универсальной эволюции, которой подчиняются все явления – от неорганической материи до нравственного и социального мира. Он опирается дополнительно и на эмбриологию К. Бэра, геологический униформизм Ч. Лайелла и физический закон сохранения энергии. Спенсер считает эволюцию всеобъемлющей концепцией, которая охватывает физический мир, биологические организмы, человеческий интеллект, культуру и общество.

Насколько нам известно, однако, ни один из перечисленных гениальных ученых (см. вышеприведенный список), живших в то время, а и позднее, не только биологов, но и физиков и космологов, не был впечатлен подобной концепцией и не включил ее в свои исследования. Как мы уже ранее говорили, ссылаясь на ученых-нехристиан, эволюционная теория абсолютно не нужна для научно-технического прогресса.

Коротко обобщим сказанное до сих пор.

В позднюю античность и в Средние века Церковь поддерживала огромное количество начальных, средних и высших школ, а после Х-ХII веков – и университетов, в которых преподавалась все античное знание (своеобразный синтез и апофеоз достижений древних цивилизаций).

Наряду с ними для нужд ремесленников, купцов и горожан немного позднее возникают цеховые, гильдийские школы и школы письма. В них изучались почти те же предметы, но их направленность была светской и практической и они находились под попечением городских властей. Если добавить и то, что в самой Греции и ее колониях население всегда было почти всецело греческим, то закономерно возникает вопрос: почему мы все еще не колонизировали Луну и Марс и не летим хотя бы до близких звезд? Надеемся, что воинственные атеисты скоро сумеют объяснить нам и этот  парадокс, но все же нас бы очень порадовало, если бы в будущем они отказались ссылаться на “темные века”, “угнетательскую Церковь” и прочие заезженные клише!

Разумеется, если не по отношению к науке, то все же на совести христиан лежат бесчисленные другие грехи: инквизиция и крестовые походы – совсем незначительная их часть. Но давайте вспомним, что многие обвиняют гуманистическую философию (которая выдвигает индивида как абсолют и не приемлет вертикальных духовных ценностей) за величайшие злодейства против человечества – тоталитарные режимы, концентрационные лагеря, мировые войны и пр., а также за подавление науки (см. [94]). Радетели этой идеологии, однако, утверждают, что она была искажена до неузнаваемости и служила прикрытием для недобросовестных диктаторов. В таком случае, не верно ли это и по отношению к христианству? Христос проповедывал не только любовь к ближним, но и к врагам – этическое учение, не имеющее равных в мировой истории, которое Он сам исполнил на кресте! Хотелось бы сказать, что в известном смысле в дальнейшем вещи развились аналогичным образом и в христианстве, но в таком случае мы упустим некоторые достижения, которыми мы обязаны именно ему. Например, без него Европа никогда бы не достигла своих современных достижений в науке, искусстве и культуре, а обиталась бы и по сей день варварскими кочевыми племенами.

11. Смысл жизни с точки зрения христианства

Джон Сьюп, выдающийся ученый, профессор геологии и член  Национальной академии наук США – общепризнанный  специалист по тектонике плит. Он советует нам следующее:

“Когда некоторые христиане, которые не являются учеными, встречают ученого, они чувствуют себя обязанными обсуждать эволюцию. Это явная ошибка. Если вы знаете ученых и проблемы в их жизни – гордость, эгоистические амбиции, зависть, – то это как раз те вещи, о которых Иисус говорит, и которые он решает [Своею смертью на кресте]. В науке полно людей с очень сильным эго, которые входят в конфликты друг с другом… Евангелие в силе для ученых точно так же, как и для всех других людей. Дебаты об эволюции – это по существу отвлечение внимания. Если  ученые ищут смысл своей жизни, то они не найдут его в учении об эволюции” [95].

Эпилог материалистической и атеистической философии очень печален – представление заканчивается с концом Вселенной. Христианство, однако, не считает, что дело обстоит именно так. В нас вложена неодолимая жажда жизни. При этом мы жаждем именно исполненной содержания жизни. В глубине душе мы, хотя и смутно, сознаем, что мы часть великого замысла, в согласии с которым создано все, что жизнь наша имеет смысл и продолжится вечно. Выдающийся психолог Поль Турнье утверждает: “Проблема смысла сущего – религиозная проблема чистой воды. Мир либо создан Творцом и соответствует Его плану – и тогда его смысл ясен: осуществить этот план, и смысл любого деяния в нашей жизни – участвовать в этом осуществлении. Либо же мир развился случайно и ничего не имеет смысла” [96].

Артур Комптон чудесно развивает этот тезис: “Какую более благородную амбицию может иметь человек, чем помогать своему Создателю в строительстве лучшего мира?

Наша преданность Творцу, Который дал нам способность и ответственность моделировать нашу жизнь и наш мир в соответствии с  более совершенным образцом, вдохновляет нас работать всеми силами вместе с Ним для осуществления этой великой амбиции” [97].

В Своем Небесном царстве Бог предусмотрел для нас нечто неизмеримо более прекрасное, чем самые смелые наши идеалы, представления и мечты. Апостол Павел, переживший вознесение до третьего неба и рая, свидетельствует: “Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило на сердце человеку то, что приготовил Бог любящим Его” (2 Кор. 12: 2-4; 1 Кор. 2:9). А апостол Петр добавляет: “Мы, по обетованию Его, ожидаем нового неба и новой земли, на которых обитает правда” (2 Петр. 3:13).

Христиане держатся иного представления о смысле жизни: для них смерть – лишь переход к высшей реальности. Вот что пишет Генри “Фриц” Шеффер: “Когда Фарадей был при смерти, какой-то его старый друг и доброхот зашел проведать его и сказал: “Сэр Майкл, какие гипотезы выдвинете вы сейчас?” Таким образом друг попытался внести немного бодрости в обстановку. Дело в том, что в течение всей своей жизни страстью Фарадея было строить научные гипотезы, после чего бежать в лабораторию, чтобы доказать или опровергнуть их. Можно понять, почему друг спросил именно это в такой тяжелой ситуации.

Фарадей принял вопрос очень серьезно. Он ответил:

“Гипотез, друг мой, нет у меня никаких. Есть уверенность. Благодарю Бога за то, что я не возлагаю свою умирающую голову на гипотезы, ибо знаю, в Кого я верю, и уверен, что Он способен сохранить то, что я доверил ему (последние слова – цитата из апостола Павла во Втором послании к Тимофею 1:12 – В. В.)” [98].

Примечания

[49] По этому 13-серийному телесериалу позднее К. Сейган написал книгу “Космос”, которая переведена и на болгарский язык. См.: Сейгън, К. Космос. София: Бард, 2004, с. 210.

[50] Катехизис (гр.) – устное обучeние или наставление. Постепенно устная катeхизическая деятельность была заменена письменной.

[51] Малицки, П. История на Християнската църква. София: СИ, 2014, с. 123-128.

[52] Св. Василий Велики. Шестоднев и други беседи. София: Народна култура, 1999, с. 6.

[53] Цоневски, И. Патрология. София: Университетско издателство “Св. Климент Охридски”, 1986, с. 241, 325, 405.

[54] Успенски, Ф. И. История на Византийската империя. Том 1. Период I: до 527 г. София: Лик, 2001, с. 231-233.

[55] Жилсон, Е., Ф. Бьонер. Християнската философия. София: Университетско издателство “Св. Климент Охридски”, 1994, с. 209.

[56] David C. Lindberg. Conceptions of Scientific Revolution. Cambridge: Cambridge University Press, 1990, p. 14.

[57] Такстън, Ч., Н. Пиърси. Душата на науката. София: Нов човек, 2001, с. 14-15, 54.

[58] Kearney, Hugh. Science and Change: 1500-1700. New York: McGraw-Hill, World University Library, 1971, p. 40.

[59] Цит. по: Kuhn, Thomas. The Copernican Revolution. New York: Random House, Vintage Books, 1957, 1959, p. 131.

[60] Butterfield, Herbert. The Origins of Science, New York: Free Press, 1957, pp. 70-71.

[61] Hall, A. R. The Scientific Revolution. Boston: Beacon Press, 1954, p. 36.

[62] Kearney, Hugh. Op. cit., p. 104.

[63] Randall, John Herman. The Making of the Modern Mind. New York: Columbia University Press, 1926, 1940, p. 226.

[64] Brooke, John Hedley. Op. cit., p. 88. Современные авторы, отмечает Артур О. Лавджой, часто утверждают, что, располагая человечество в центре Вселенной, средневековая космология “внушала человеку обостренное чувство собственного достоинства”. На самом деле все было как раз наоборот. “Для средновекового ума… центр мира не был почетным местом – он наиболее далек от Эмпирея и представляет собой дно творения, где оседает муть и самые низкие элементы… Геоцентрическая космография не возвеличивает человека, а скоре унижает его”. Учение Коперника отвергалось отчасти и из-за того, что ставило Землю далеко от центра, а потому и приписывало ей более высокое положение. См. The Great Chain of Being: A Study in the History of an Idea. Cambridge: Harvard University Press, 1936, 1964, pp. 101-102.

[65] Yates, Frances A. Giordano Bruno and the Hermetic Tradition. New York: Random House, Vintage Books, 1964.

[66] Randall, John Herman. Op. cit., p. 242.

[67] Elevitch, Bernard. Bruno, Giordano. – In: The Encyclopedia of Philosophy. Vol. 1. New York: Macmillan and Free Press, 1967, p. 407.

[68] Kearney, Hugh. Op. cit., p. 106.

[69]Yates, Frances A. Op. cit., pp. ix-x.

[70] Св. Василий Велики. Шестоднев и други беседи. София: Народна култура, 1999, с. 40.

[71] Там же, с. 78.

[72] “За что сожгли Джордано Бруно”

http://www.pravmir.ru/za-chto-sozhgli-dzhordano-bruno-1/

[73] Папа даже написал стихи на латыни в прославление открытий, сделанных Галилеем посредством телескопа. De Santillana, Giorgio. The Crime of Galileo. Chicago: University of Chicago Press, 1955, pp. xx, 165n.

[74] Frank, Philipp. Philosophy of Science. Englewood Cliffs, Prentice-Hall, Spectrum Books, 1957, p. 144.

[75] Hesse, Mary. Op. cit., pp. 34-35.

[76] Russell, Colin. Op. cit., p. 44.

[77] Rudwick, Martin. Senses of the Natural World and senses of God. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1981, paperback ed. 1986, pp. 256-257. Brooke, John Hedley. Op. cit., pp. 98-99. Брук высказывает предположение, что “судьбоносная настойчивость”, с которой Галилей пытался приобщить иерархию Римско-католической церкви к взглядам Коперника, вероятно отражала его желание защитить доброе имя ученых-католиков и спасти их от позорного жребия – отстаивать ошибочную космологию.

[78] Graubard, Mark. Introduction. Chicago: Henry Regnery, Gateway Editions, 1962, p. 13.

[79] Rattansi, P. M. Science and Religion in the Seventeenth Century. London: Macmillan, 1975, pp. 81-82.

[80] Такстън, Ч., Н. Пиърси. Душата на науката. София: Нов човек, 2001, с. 36-45, 66-68.

[81] Цитаты даны по электронному варианту книги “50 Нобелови лауреати и други велики учени за вярата си в Бога”:

http://books.ekipirane.com/50-нобелови-лауреати/николай-коперник/

См. сокращенную версию вышеуказанной книги на русском языке: “Они верили в Бога: пятьдесят нобелевских лауреатов и другие великие ученые”, по этому адресу:

http://www.scienceandapologetics.org/text/314.htm

[82] http://books.ekipirane.com/50-нобелови-лауреати/галилео-галилей/

[83] http://books.ekipirane.com/50-нобелови-лауреати/исак-нютон/

[84] Хокинг, Ст., Л. Млодинов. Великият дизайн. София: Бард, 2012, с. 41.

[85] Попов, С. Защо вярвам в Бога: Пособие по вероучение за гимназиалните курсове. София: МОНК, 1992, с. 67.

[86] http://books.ekipirane.com/50-нобелови-лауреати/джеймс-максуел/

[87] http://nauka.offnews.bg/news/Novini_1/Na-7-oktomvri-1885-g-e-roden-Nils-Bor-edin-ot-sazdatelite-na-kvantov_22880.html

[88] http://books.ekipirane.com/50-нобелови-лауреати/макс-планк-нобелов-лауреат-за-физика/

[89] http://books.ekipirane.com/50-нобелови-лауреати/макс-борн-нобелов-лауреат-за-физика/

[90] http://books.ekipirane.com/50-нобелови-лауреати/ервин-шрьодингер/

[91] http://books.ekipirane.com/50-нобелови-лауреати/вернер-хайзенберг/

[92] “Теория Эйнштейна о Боге”

http://www.ploshtadslaveikov.com/teoriyata-na-ajnshtajn-za-gospod/

[93] http://books.ekipirane.com/50-нобелови-лауреати/алберт-айнщайн/

[94] О. Александр Мень свидетельствует о том, что делал совсем недавно атеизм с наукой в бывшем социалистическом лагере: “Нечего говорить, вмешательство политики и идеологии в развитие науки – явление  отрицательное. К счастью, во взаимоотношениях науки и религии это был редкий случай. Что же касается атеизма, то он всегда превращал это вмешательство в систему. У всех еще в памяти те дни, когда имели место явления, по своей позорности оставляющие далеко позади процесс Галилея.

Давно ли современная генетика клеймилась как лженаука и десятки ученых в своем покаянии повторяли судьбу Галилея? Были запрещены психоаналитические направления в психологии, семантика – в лингвистике, “теория кругов” – в исторической науке, теория расширения Вселенной – в  космологии. Имена выдающихся ученых Менделя и Моргана стали почти бранными словами. В этом отношении подлинным шедевром обскурантизма может считаться учебник “Общая биология”, вышедший в 1963 году. Там все еще полностью игнорировались все достижения современной генетики и продолжалась упорная защита псевдонаучных доктрин. Читатель ни слова не найдет там ни о ДНК, ни о работах Менделя, ни о многом другом, что в то время было уже принято в отечественной науке. И все это – не в глухое средневековье, а в середине XX столетия. Имеет ли после всего этого атеизм право оперировать примерами далекого прошлого? Не запятнал ли он себя лишь совсем недавно?”

Цитата взята из электронного варианта книги: Прот. А. Мень. История религии. Том. 1, 2. О науке и религии:

http://www.gumer.info/bogoslov_Buks/History_Church/Men_IsRel_01/_pril1.php

О. Александр Мень был убит в 1990 году, но его слова о том, что “вмешательство атеизма в науку всегда превращается в систему” оказались пророческими. Мы уже неоднократно упоминали, что сегодня и в самых развитых демократиях атеистическая идеология держит в плену науку, навязывая ей эволюционную гипотезу (не имеющую  необходимого эмпирического подтверждения) и не допуская никаких других альтернатив.

[95] “Ученые и их боги”

http://harta-bg.info/statia/97

[96] Попов, С. Защо вярвам в Бога: Пособие по вероучение за гимназиалните курсове. София: МОНК, 1992, с. 208.

[97] http://books.ekipirane.com/50-нобелови-лауреати/артър-комптън/

[98] “Ученые и их боги”

http://harta-bg.info/statia/97

Окончание следует

Перевел с болгарского Андрей Романов

About andrey