Ответ на вызов Стивена Хокинга. Часть V: Где лежат корни современной науки? (3)

Валентин ВЕЛЧЕВ

Окончание. См. начало и продолжение.

См. также:

Часть I: Философия науки

Часть II: Критика диалектического материализма в науке – микрокосмос (1)

Часть II: Критика диалектического материализма в науке – микрокосмос (2)

Часть III: Критика диалектического материализма в науке – макрокосмос

Часть IV: Время в науке и Библии

Часть V: Где лежат корни современной науки? (1)

Часть V: Где лежат корни современной науки? (2)

В) Предпосылки возникновения современной науки

12. Несколько слов об отношении между наукой и философией

Современную науку определяют как область знаний и исследований, через которую осмысляются существующие и приобретаются новые знания о природе, обществе и мышлении. Но мы не намерены сводить науку только к естествознанию или только к “точным” наукам, как полагают позитивисты (и таким образом растворяют свою философию в науке). Наблюдается и другая крайность – экзистенциализм, к примеру, относится скептически (а некоторые другие течения даже враждебно) к науке. Мы на стороне тех, кто считает, что философия (включающая в себя онтологию, логику и теорию познания – Гегель) выполняет функцию методологии познания и мировоззренческой интерпретации ее результатов.

Если, однако, рассматривать философию изолированно, саму по себе, то могут возникнуть некоторые проблемы.

Например, если философия не выходит за рамки мысли, в объективный мир (или в очень незначительной степени зависит от фактов), то она не дает возможности проверки. Таким образом, она идентична аксиоматическим теориям, в которых на основе определенного набора аксиом и логических правил можно сформулировать огромное количество совершенно абстрактных положений. Но все, что мы сможем сказать о них, будет только то, правильно ли они выведены. Если они не имеют отношения к реальности, то никак нельзя проверить их подлинность. В этом отношении аксиоматические теории (и подобные им идеологические системы – философии, религии, политические идеологии и т.д.) напоминают игру в шахматы. Вопрос: “Это правда?” не имеет в них смысла. Можно сказать только то, все ли участники соблюдают правила.

В своей книге “Научный креационизм” Генри Моррис считает, что данные современной научной картины мира одинаково хорошо могут объяснить как эволюционную, так и креационисткую теорию [99]. Эта позиция походит на “моделезависимый реализм” Хокинга и Млодинова (как и следовало ожидать, однако, в данном случае автор утверждает, что христианская модель намного более убедительна!). Мы уже отметили, что с точки зрения формальной логики совершенно абсурдно, чтобы две диаметрально противоположные концепции доказывались одними и теми же научными данными (тем более, что последние далеко не так скудны, чтобы был исключен закон достаточного основания). Но теперь мы хотим обратить внимание на другую ошибку, а именно, что мировоззрение диктует позицию, а факты должны насильственно адаптироваться к ней. Научный путь, который стремится к достижению объективного знания, обратен  эксперимент→ теории → идеологические выводы.

Напомним, что результаты с идеологическим значением являются философскими обобщениями, которые неизбежно возникают в результате научных исследований, а также должны быть объективными – не должны зависеть от желания и воли ученых. Они требуют обективности, даже если находятся в конфликте с убеждениями ученого. Понятно, однако, что ни один человек не может уйти от своих философских, религиозных или атеистических убеждений. Поэтому верно изречение древних греков, что «истина рождается в споре», когда взаимно опровергаются неправильные аргументы сторон, что приводит к преодолению субъективизма.

С нашей точки зрения философия суммирует в себе огромную силу человеческой мысли, мудрости и понимания. Лучший органический синтез между ней и наукой получается, когда они дополняют друг друга.

Необходимо рассмотреть вопрос о науке как целостной системе. Она включает в себя, в общем, следующие 5 основных категорий: естественные науки (физика, химия, биология и т.д.); социальные (антропология, психология, политология и т.д.); формальные (логика, математика, теория информации и т.д.); гуманитарные (литературоведение, история, философия, религия) и прикладные (архитектура, инженерия, медицина и т.д.).  Современная наука, опираясь на передовую и систематическую методологию на протяжении многих веков, ведет к положительному знанию, которое успешно применяется в человеческой образовательной, социальной и производственной деятельности. Но как она пришла к формированию столь точной методики, позволяющей отделить правду от заблуждений и ошибок?

13. Историческое развитие научной методологии

Научная методология является учением о способах организации и построения теоретической и практической деятельности человека (но она задумана как раздел гносеологии и философии науки). Хотя научное мышление соблюдает некоторые общие принципы (индукция, дедукция, анализ и синтез, аналогия, наблюдение, эксперимент и т.д.) все попытки добиться универсальной методологии не удались, так что сегодня она столь же разнообразна, как и сама наука. Речь идет, например, не только о методологии конкретных дисциплин – математики, химии, археологии и т. д., но и о методологии в виде эксперимента, обработки эмпирических данных о построении научных теорий и их проверки и т. д. В культурном и историческом аспекте она развивает вопросы о динамике познавательных задач и средств их решения, изменчивости категорий и понятий, формировании новых научно-исследовательских положений и так далее. Конечно, огромное количество ученых внесло свой вклад в развитие методологии, но мы остановимся лишь на ее наиболее важных этапах и на тех мыслителях, чья роль признана наиболее значительной.

В древних обществах методология была неявно представлена в практической форме общения между людьми, что проявлялось в их творческой деятельности. Позже она появилась в качестве рациональной системы эвристических знаний и тестирования различных принципов и операций, причем наиболее эффективные из них были восприняты и переданы будущим поколениям. В Древнем Египте, например, геометрия играла роль нормативного предписания, согласно которому определяли последовательность процедур измерения и деления земельной площади.

Софисты, возможно, первыми дошли до определенной формально-логической культуры рационального мышления, которая отличалась критикой аргументов противников и убедительностью в изложении их собственных мнений. В своей философии они специально исследовали роль языка в риторике и правилах рассуждения, в доказательствах того или иного тезиса, достигая словесной виртуозности споров. Как хорошо известно, в своих риторических методах софисты часто использовали вводящие в заблуждение аргументы и незаконную подмену понятий, замаскированную внешней логикой. Они утверждали, что нет абсолютной истины, что каждая истина субъективна и может оказаться столь же верной, как и ее противоположность. Но в конечном счете следует признать, что они сыграли положительную роль в развитии языковой культуры и искусства полемики.

Сократ выступал против софистов, задавая вдумчивые вопросы, чьи ответы диалектически (т.е. последовательно в ходе дискуссии) приводили к завершающему тезису, который нельзя было опровергнуть. Этим он показал своим противникам, как можно выявить истину, проходя через все ситуации, которые прямо или косвенно приближают нас к ней. Сократ выдвинул на передний план именно диалектический характер мышления, с помощью которого из первоначальных смутных идей удавалось достичь четких и устойчивых концепций. Этот подход применяется и в современном научном методе, чтобы очистить предположения и сделать точные выводы об ожидаемых результатах. Для того, чтобы справиться с проблемой, ее разделяют на отдельные части, чьи решения окончательно кристаллизуются в ответ на поиски. Истина открывается в процессе сравнения различных идей и концепций, их сопоставления, сегментирования, идентификации и так далее. Разработка и практика этого “алгоритма” является одним из наиболее значительных вкладов Сократа и является ключом к прогрессу науки.

Считается, что в сократических диалогах Платона древняя диалектика достигает своего пика. В то же время диалектика понимается как искусство, в котором философские рассуждения ведутся в форме диалога между двумя сторонами. Платон выдвигает диалектику в качестве основного метода познания, т. е. считает, что посредством ее понятий и категорий можно дойти до самой природы вещей. Чтобы сделать это, мысль должна двигаться в соответствии с объективной логикой познаваемого объекта. (Мы не должны забывать, что у Платона вещи являются образами вечных идей, логическая природа которых может быть найдена при помощи рассуждений.) В его диалектике, однако, спорящие стороны устанавливают истину как на судебном процессе, через обмен мнениями (часто противоречащими друг другу), пока не достигается консенсус.

Аристотель один из величайших гениев античности, он энциклопедический мыслитель, основатель формальной логики и ряда отраслей специального знания. Большинство исследователей считает, что он находился под влиянием своего учителя Платона, но при этом он энергично выступал против него по ряду вопросов. Он спорил, например, с точкой зрения Платона, что общие идеи существуют отдельно от конкретных вещей. Аристотель считал, что разумный путь познания проходит через единичную вещь и так достиг индуктивного метода (но не отрицал, что последний должен объединиться с дедуктивным в поисках истины). При разработке правил формальной логики Аристотель успешно определил роль аргументации и дедукции и тщательно проанализировал процесс доказательства. Его логика была тесно связана с учением о бытии, теорией познания и теорией истины, так как в своих логических построениях он видел отражение форм существования. По Аристотелю, понятия нельзя обобщить в один общий род, и поэтому он указывает десять категорий, к которым сводятся основные типы существующих вещей и отношений между ними.

В качестве основного метода Аристотель указывал наблюдение, но наряду с точностью, достигнутой им в ботанике и зоологии (например, он верно определил дельфинов как млекопитающих), он серьезно запутался в других вещах. Он считал, например, что сердце является центром интеллекта и что мозг просто охлаждает кровь, что элементы могут трансформироваться друг в друга (в Средние века эта идея привела к усилиям алхимиков, стремившихся превратить все в золото). Некоторые из его ошибок совершенно поразительны – у мужчин якобы больше зубов, чем у женщин, у паука шесть ног (последнее было опровергнуто лишь спустя 1700 лет) и так далее.

В физике и космологии Аристотель был сосредоточен на качествах объектов и не пользовался количественными (математическими) методами, что делает его методы созерцательными и неадекватными. Он не пользовался какими-либо экспериментами и измерениями и выводил даже естественные законы из простого наблюдения и обширных умозаключений. На основе этого он пришел к произвольным и ненадежным заявлениям, а именно, что тяжелые предметы падают быстрее, чем легкие, что движущиеся тела замедляются и останавливаются, если на них не действует сила, что Земля центр космоса, что мир не имеет начала и конца и многое другое.

Надо признать, что из древних мудрецов наиболее значительный вклад в ряд научных областей сделал именно Аристотель, так как он почти полностью выстроил формальную логику, заложил основы биологической систематики и других дисциплин. Тем не менее, ошибкой греко-римского древнего мира, а затем Церкви [100] было, что они опирались чрезмерно на его авторитет, что является, пожалуй, одной из наиболее важных причин задержки в развитии науки в течение почти двух тысяч лет. (Но мы присоединяемся к мнению Марка Гробара – см. прим. [78] – что не следует обвинять кого-либо в ходе истории, тем более, что даже если бы мы сегодня летали к безжизненным звездам и галактикам, это вряд ли осмыслило бы нашу жизнь!)

Почти до конца эпохи Возрождения проблемы научной методологии не представляли особого интереса и существовали только в контексте натурфилософии. Вследствие великих географических открытий накопилось огромное количество наблюдений в области зоологии, ботаники, физиологии, астрономии и во многих других областях. Кроме того, формирующийся капитализм вел к более энергичному росту техники, который требовал кардинальных изменений в методологии естественных и прикладных наук. Тогда же был открыт и печатный станок, что весьма способствовало быстрому распространению знаний. Основатели современного научного метода – трое ученых, живших почти в одно и то же время (с середины и  конца шестнадцатого века до середины семнадцатого века), а именно – Фрэнсис Бэкон, Галилей и Рене Декарт.

Бэкон провозгласил необходимость объективных научных знаний для того, чтобы увеличить и укрепить превосходство человека над материальным миром. В своей работе “Новый Органон” он развивал идею, что победить природу можно, только следуя ее имманентным законам, не искажая образы вещей в нашем сознании. Бэкон хотел создать новую логику, чтобы заменить умозрительные методы “Органона” Аристотеля и других, так как чувствовал, что они не в состоянии обеспечить правдивое познание реальности. Только с помощью методов, основанных на экспериментальном контроле, можно понять законы природы и использовать их для новых изобретений и технологий, для улучшения качества жизни человека.

В своей философии Бэкон критиковал схоластику Аристотеля,  мистику пифагорейцев и идеализм платоников. По его мнению, предшествующая наука страдала “догматизмом”, поскольку ученые выводили систему положений из своих взглядов, и “эмпиризмом”, поскольку стремилась только к сбору груды беспорядочных фактов. Поэтому Бэкон считал, что следует относиться скептически ко всем предыдущим знаниям и что надо реформировать метод, чтобы добраться до истины. Все препятствия (заблуждения), которые мешают уму очиститься от своих неправильных мнений и предрассудков, Бэкон называл “идолами”.

1. Идолы рода порождаются склонностью ума вычитывать собственные стремления и цели в природе. “Ум человека уподобляется неровному зеркалу, которое, примешивая к природе вещей свою природу, отражает вещи в искажённом и обезображенном виде”.

2. Идолы пещеры – предрасположенность целых групп ученых или отдельных лиц к тому, чтобы формировать свое мнение на основе полученного образования и унаследованного авторитета. “Ведь у каждого, помимо ошибок, свойственных роду человеческому, есть своя особая пещера, которая ослабляет и искажает свет природы”.

3. Идолы рынка коренятся в несовершенстве и неточностях языка. Некоторые слова, хотя и считаются осмысленными, относятся к несуществующим вещам и наоборот – другие, именующие реальные объекты, плохо определены и поэтому неправильно используются. “Люди объединяются речью. Слова же устанавливаются сообразно разумению толпы. Поэтому плохое и нелепое установление слов удивительным образом останавливает разум”.

4. Идолы театра зависят от некритического поглощения готовых теорий, которые зачастую бывают только искусными конструкциями языка. “При этом мы разумеем здесь не только общие философские учения, но и многочисленные начала и аксиомы наук, которые получили силу вследствие предания, веры и беззаботности”.

В качестве противоядия от всех этих ошибочных взглядов Бэкон предложил мудрое сомнение и рациональное понимание фактов. Он установил главные закономерности индуктивного познания, в контексте которого считал единственно правильным эмпирический метод. Описал различные методы и варианты эксперимента, через которые приобретаются знания об окружающем мире путем наблюдения и проверки гипотез и т. д. Эти разработки Бэкона являются первыми крупными предшественниками современного научного метода.

Натуралисты пытаются внушить нам, что Бэкон критиковал схоластику, которая по его словам приводит лишь к “чертополоху споров и препирательств” потому, что хотел отделить религию от научного знания. В связи с этим они могли бы использовать следующие его слова, как предназначенные для того, чтобы ввести в заблуждение церковные власти (другой вопрос, действительно ли это так?): “Для того чтобы не впасть в заблуждение, у нас есть две книги, которые мы должны прилежно изучать. Первая из них – Священное Писание, которое есть Откровение Бога. Вторая же – само творение, свидетельствующее о Божьей Силе”.

Мы, однако, считаем другое. Он отлично понял, что синтез христианской теологии и философии Аристотеля, сделанный Фомою Аквинским, привел к тупику в науке (столкновение, которое проявляется фронтально в практическом эмпиризме Галилея). Чуть ниже мы объясним, почему современная наука пошла полным ходом только после того как стряхнула с себя неправильную методологию Аристотеля и встала целиком на библейские позиции, а теперь снова процитируем Бэкона, чтобы рассеять любые сомнения относительно его убеждений: “Немного философии склоняет ум к атеизму, глубины же философии приводят мысли к Богу. Ведь когда ум занят разрозненными вторичными причинами, он может остановить свой поиск на них; когда же он осмысляет всю взаимосвязанную последовательность причин, он неизбежно устремляется к Промыслу и Божеству” [101].

Галилео Галилей несомненно и правильно рассматривается всем академическим сообществом не только для “отец научного метода” (вместе с Бэконом), но и как “отец современной физики, наблюдающей астрономии и современной науки”. Эйнштейн писал: “Чисто логическое мышление не может дать нам никакого познания эмпирического мира; всякое знание о реальности начинается с опыта и заканчивается с ним… Поскольку Галилей понял это и провозгласил его в научном мире, он является отцом современной физики – а на самом деле и всей современной науки” [102].

Галилей признал объективное существование материального мира, который может быть познан путем чувственного опыта. Но он понимал опыт не только как простое наблюдение, но и как целенаправленный эксперимент, направленный на решение конкретной проблемы. Таким образом, предоставляющий нам достоверное знание опыт следует рассматривать как ряд реальных (а иногда и мысленных) количественных экспериментов, разработанных и проводимых в строго математическом русле. Галилей определяет два основных метода экспериментального изучения природы. Аналитический метод (который он называет “резолютивным”, то есть разделительным) характеризуется использованием количественных средств, когда с помощью абстракции и идеализации выделяются элементы реальности, недоступные для наблюдения (например, мгновенная скорость, движение по инерции и т. д.). Далее, на основе синтетическо-дедуктивного метода (метода “композиции”) строится теоретическая схема, объясняющая явление и направленная на проверку сделанных предположений. Достоверное знание реализуется через проверку (и соответственно коррекцию) объяснительной теоретической схемы в качестве единства аналитического и синтетического, чувственного и абстрактного, а не как бесконечные толкования священных текстов. Другими словами, Галилей резко порывает с традицией познания, построенного на постулатах Аристотеля и ставящего в основу исследования только логику. Выказывая замечательное понимание связей между математикой, теоретической и экспериментальной физикой, он впервые заявил, что законы природы  математичны и что “языком Бога является математика”. Нам потребуется по меньшей мере несколько страниц, чтобы упомянуть множество вкладов Галилея в астрономию, физику и технику, сделанных им на основе научного метода, но мы надеемся, что читатель может ознакомиться с ними и самостоятельно.

Рене Декарт считается отцом современной математики, потому что его система координат способствала исключительно сильно развитию аналитической геометрии. Он был основателем рационализма (ведущего философского течения в семнадцатом и восемнадцатом веках), так как настаивал на том, что в основу мышления следует положить “принцип доказательства”: все знания должны быть проверены “естественным светом разума”, который вложен в наш разум Богом. Декарт понимал одностороннюю логическую природу математики и считал, что всеобщий и необходимый характер математических знаний вытекает из природы самого ума.

Декарт приписывал решающую роль интуиции и дедукции. Первая,  говорит он, основывается на неоспоримых интуитивно познаваемых аксиомах, охватывающих все разнообразие абсолютных истин в систематическом единстве. (Он, однако, не уверен в абсолютной истинности нашего всеобщего и необходимого знания, и поэтому полагается на Бога, который вложил их в человеческое сознание.) В нашем интеллекте также есть априорно заложенные способности, которые позволяют нам выводить путем дедукции “дополнительное” понимание объектов и событий.

Далее он делает попытку путем интуиции и дедукции вывести познавательную модель, которая раскрывала бы безошибочно правду и разграничивала бы ее от заблуждения. Основными правилами этого метода являются: 1) начинать с простых и очевидных положений (интуитивных аксиом); 2) путем дедукции доходить до более сложных умозаключений (теорем); 3) не пропускать ни одного звена в цепи последовательных выводов. По его собственным словам: “Длинные цепи, состоящие из простых и легких доводов, обычно используемые геометрами, чтобы достичь своих самых трудных доказательств, наводят меня на мысль, что все вещи, которые могут стать объектами человеческого познания, находятся в той же последовательности”. [103] Декарт считал “архитектором” новой интеллектуальной революции свой метод познания реальности, который сделает людей “властелинами и хозяевами природы”.

Хотя в своих эпистемологических теориях он руководствовался фундационализмом (то есть поиском безусловной истины в уме в качестве абсолютного критерия всего познания и всех научных исследований), Декарт на деле не полагался только на разум. Он применял эмпирические наблюдения для проверки своих гипотез и говорил: “Что касается опытов, я заметил, что они становятся все более необходимыми по мере того как мы продвигаемся все дальше в познании” [104]. Несмотря на некоторые допущенные им ошибки, за которые он подвергался критике, его наиболее значительный вклад в методологию науки сформулирован в тезисе о том, что наука всегда должна исходить из надежных основных положений и строить выводы из них строго логическим путем.

14. Библейские принципы научного мышления

Такстон и Пиэрси уверенно заявляют, что развитие научного метода и, следовательно, современной науки было возможно только в христианской среде! Это весьма дерзкое заявление, если иметь в виду, насколько велика интеллектуальная оппозиция христианству (хотя и “невидимая”), особенно в “самых престижных современных демократиях”. В Соединенных Штатах на власти оказывалось давление, чтобы удалить христианство из школ, потому что оно якобы не соответствует конституционным требованиям отделения Церкви от государства. Парламентская ассамблея Совета Европы опубликовала доклад, в котором утверждается, что учение креационизма может стать угрозой правам человека [105]. Враги христианства повсюду трубят, что Библия полна мифов, ложных поведенческих норм и сфальсифицированных исторических сведений. Таким образом, нас призывают освободиться от ограничений христианской морали и создать свободное светское общество.

Приведем обширную выдержку из книги “Душа науки”, чтобы дать возможность авторам обосновать свой тезис:

“Но еще пока этот образ войны (меж христианством и наукой – В. В.) набирает популярность, появляются первые критики. Такие ученые и историки как Альфред Уайтхед и Майкл Фостер приходят к убеждению, что христианство не только не препятствовало научному развитию, но на самом деле поощряло его, а христианская культурная среда, в которой зародилась наука, не была угрозой для нее, а помогла ее появлению.

Тот факт, что христианство было важным союзником научных исследований, не должен ошеломлять нас. В конце концов, современная наука зарождается в культуре, пропитанной христианской верой. Даже одно только это историческое обстоятельство весьма знаменательно. Именно христианская Европа является колыбелью современной науки, которая появилась единственно там и нигде больше. Путем использования чисто прикладных познаний и простых эмпирических методов несколько древних культур – от китайской до арабской – добились более высокого уровня технического и научного развития, чем средневековая Европа. И все же именно христианская Европа стала родиной современной науки как систематической и самокоригирующейся дисциплины. Историк должен спросить себя: почему это так? Почему именно христианство задало рамки, в которых развился новаторский подход к природному миру?

Конечно, наука обязана своим возникновением не только христианской вере, но и многим другим факторам: разрастанию торговли и предпринимательства, техническому прогрессу, появлению таких научных институтов, как Королевское общество, все большему распространению периодических изданий и т. д. Все они, однако, являются не столько причинами революции в науке, сколько путями, по которым шел ее прогресс. Что касается глубинных причин, то их, похоже, следует искать в некоем негласно принятом воззрении на природу, чьи главные положения постоянно уточнялись и фиксировались в течение столетий [106].

“В начале Бог сотворил небо и землю” (Быт. 1:1)

Наука – это изучение природы, которое становится возможным в зависимости от нашего отношения к этой природе. Западная культура заимствовала некоторые фундаментальные предположения об естественном мире из библейских текстов. Прежде всего, согласно библейскому учению природа существует реально. Если это выглядит для вас слишком очевидным, то вспомните, что не в одной и не в двух религиях мир считается иллюзорным. Индуизм, например, считает ежедневный мир вещественных предметов видимостью (майя). Натуральная философия, которая ставит так низко материальный мир, вряд ли в состоянии вдохновить его внимательное наблюдение и исследование, которые так необходимы для науки. Как подчеркивает профессор богословия Лангдон Гилки, учение о сотворении предполагает, что мир не иллюзорен; он является “царством структур, которые поддаются определению, и реально существующих взаимосвязей. Следовательно, он может быть объектом как научного, так и философского исследования” [107].

“И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма” (Быт. 1:31)

Научное познание основывается не только на метафизических убеждениях, но и на определенных воззрениях о ценности. Ученый должен был прийти к выводу, что природа имеет значительную ценность, что делает ее достойной изучения. Древние греки не разделяли этого убеждения. В античные времена материальный мир часто отождествлялся со злом и хаосом, и поэтому древние смотрели с презрением на все, связанное с материей. Физическим трудом следовало заниматься только рабам, а философы стремились к жизни бездеятельной, в которой они могли бы посвятить себя “высшим вещам”. Многие историки считают, что это было одной из причин того, что греки не создали эмпирической науки, требующей практических наблюдений и экспериментов.

В противовес преобладающей в то время греческой культуре, ранняя Церковь отстаивала взгляд о высокой ценности материального мира [108]. Христианство учит, что мир имеет высокую ценность как творение Божье. В первой главе Книги Бытия несколько раз повторяется радостное восклицание: “И увидел Бог, что все хорошо”. Как подчеркивает английский философ науки Мери Гесс, “в иудеохристианской традиции никогда не было места идее о том, что материальный мир есть нечто, от чего надо бежать, и что унизительно работать в нем. Материальные вещи следует использовать ради прославления Бога и блага человека”. Вот почему “в христианские времена в Западной Европе никогда не смотрели пренебрежительно на физический труд. Не существовал класс рабов, обязанный работать, а ремесленники пользовались уважением” [109].

В этом духе Иоганн Кеплер пишет, что “призван Богом” использовать свой талант на поприще астронома. В его записях находим спонтанную молитву: “Благодарю Тебя, Боже и Создателю мой, за то, что Ты дал мне эту радость о Твоем творении и за то, что я наслаждаюсь делами рук Твоих. Вот, я закончил дело, для коего был призван. В него я вложил все таланты, которые Ты предоставил моему духу” [110].

Один из первых химиков, Иоганн Батиста ван Гельмонт, утверждает, что занятия наукой – это “благой дар”, ниспосланный Богом. Это всеобъемлющее понимание личного призвания ведет к пониманию науки как законного способа служить Богу.

“И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал” (Быт. 2:8)

Согласно библейскому учению природа – нечто хорошее, но она – не  Бог. Она ничто иное как творение, а Священное Писание выступает твердо против любого обожествления творения. Языческие религии в целом анимистичны или пантеистичны. Согласно наиболее распространенным разновидностям анимизма вся природа исполнена духов или божеств. По словам богослова Харви Кокса, язычник “живет в заколдованном лесу”. Горные леса и долины, камни и ручьи населены духами, призраками, бесами. Природа кишит богами Солнца, богинями рек и звездными божествами [111]. Пантеизм считает весь мир эманацией божественной сущности.

Библейское учение о сотворении опровергает эти идеи. Уже первые стихи Книги Бытия вступают в резкий контраст с большинством древних религий, отвергая обожествление Солнца, Луны и звезд. Согласно древнему библейскому автору небесные тела не божественны, а просто дают свет и установлены на небе по Божьему плану, как хозяйка дома вечером вешает фонарь над входной дверью. Голландский историк науки Р. Хойкаас определяет этот рассказ как “совлечение божественности с природы” [112]. Это исключительно важная предпосылка для развития науки. Если мир населен божествами, то единственно подобающее отношение – бояться их и подчиняться им беспрекословно. В таком случае экспериментальное отношение к природе было бы богохульством. По словам химика Роберта Бойля, жившего в ХVІІ веке, склонность воспринимать природу как нечто священное всегда “действовала обескураживающе и препятствовала науке” [113]. Наука не сводится только к исследовательскому методу; она начинается с интеллектуального отношения к природному миру. Как отмечает Кокс, “сколь бы развита ни была способность той или иной цивилизации наблюдать, какими бы усовершенствованными измерительными приборами она ни располагала, реальный научный прогресс невозможен, пока человек не взглянет на природу без страха” [114]. Монотеизм Библии очищает природу от присутствия божеств и дает человеку свободу радоваться ей и изучать ее без страхопочитания. Только когда мир перестает быть объектом поклонения, он может превратиться в объект исследования.

“Господь, Бог наш, Господь един” (Втор. 6:4)

Но для того чтобы сделаться объектом изучения, мир должен рассматриваться как место, в котором события происходят по предсказуемому, надежному способу. Это понимание тоже унаследовано от христианства. Согласно языческим религиям, существует множество имманентных божеств, в то время как для христианства есть только один трансцендентный Творец, создавший единую, целостную Вселенную.

В этом духе биохимик Мельвин Кальвин, Нобелевский лауреат, рассуждает об основополагающем для науки убеждении, что Вселенная подчиняется строгому порядку. Он говорит: “Я пытаюсь установить, откуда произошло это убеждение. Оно, по-видимому, коренится в некоторой основной идее, провозглашенной впервые в западном мире древними иудеями 2000-3000 лет тому назад: идее, что Вселенная подвластна одному единому Богу, а не порождена капризами множества богов, каждый из которых имеет свои владения и распоряжается по своему усмотрению. Это монотеистическое воззрение, думаю, составляет историческую основу современной науки” [115].

Разумеется, идея порядка в природе основывается не только на существовании одного единственного Бога, но и на характере этого Бога. Бог, Который открывается нам в Библии, верен и заслуживает доверия; следовательно, Его творение тоже должно быть надежным. Томас Дэрр поясняет: “Будучи творением Бога, на Которого можно рассчитывать и Которому можно верить, природа отличается упорядоченностью, закономерностью и надежностью. Она понятна для ума и доступна для изучения. В ней мы наблюдаем познаваемый порядок” [116].

Дело Коперника – исторический пример такой научной логики. Коперник пишет, что в поисках космологической модели, которая бы превосходила космологию Аристотеля и Птолемея, он в начале обратился к трудам других философов древности. Но при этом он установил, что между ними были серьезные разногласия относительно устройства Вселенной. Коперник признается, что эта несовместимость смутила его, так как он знал, что Вселенная “создана для нас Творцом порядка и верховного блага”. Так в своей научной деятельности Коперник взялся за создание лучшей космологии, которая, по словам богослова Кристофера Кайзера, “должна была подтвердить упорядоченность, единство и симметрию, подобающие Божьему творению” [117].

Другой исторический пример мы находим в биологии ХVІІІ века, когда знания о новых формах жизни нарастали с ошеломляющей скоростью и грозили подорвать убеждение в том, что мир организмов подчиняется строгому порядку. Вот как зоолог Эрнст Майер описывает растерянность естествоиспытателей того времени: “Стоя перед почти хаотическими грудами новых биологических видов, человек не мог не спросить себя: “Где же та гармония в природе, о которой грезит каждый естествоиспытатель? Каким законам подчинено это многообразие? Какому замыслу следовал Отец всех вещей, когда творил малые и большие твари?”

Но даже перед лицом кажущегося хаоса люди, которые были убеждены в правоте учения о Сотворении, не поколебались в своей вере в божественный план. “В эпоху, когда естественное богословие оказывало сильное влияние на общество – пишет Майер, – никто не мог допустить мысли, что многообразие организмов совершенно лишено гармонии или разумного порядка, а является плодом лишь “случайности”. Эта упорная вера вдохнула естествоиспытателям надежду на то, что они могут раскрыть “план Сотворения” [118]. Они были убеждены в том, что так как Бог сотворил мир, то установленный Им порядок когда-нибудь поддастся разгадке.

“Вот заповеди, постановления и законы, которым повелел Господь, Бог ваш…” (Втор. 6:1)

Вера, что Вселенная подчиняется определенному порядку, находит обобщенное выражение в представлении о природных законах. Выражение “законы природы” настолько знакомо современному человеку, что мы обыкновенно не замечаем его уникальности. Но люди, жившие в языческой культурной среде, считали природу живым существом, направляемым таинственными силами, и поэтому вряд ли бы приняли убеждение, что все, что совершается в природе, подчиняется определенным законам и познаваемо.

Историк А. Р. Холл отмечает, что понятие природного закона было неизвестно в Азии и в древнем европейском мире. Он подчеркивает, что это воззрение зародилось только в Средние века и привело к “существенному отличию” от всего, во что верили до тех пор. В основе этого “отличия” по Холлу лежит библейское учение о Творце. Употребление слова “закон” по отношению к природным явлениям “было бы непонятным в античные времена, в то время как оно вписывается полностью в иудео-христианскую веру в единого Бога, Который является и Творцом, и Законодателем” [119]. Библейский Бог есть тот божественный Законодатель, Который управляет природой через Свои законы, установленные с самого начала. Это убеждение, например, мы находим в трудах математика и философа ХVІІ в. Рене Декарта, по которому математические законы, которые наука стремится открыть, установлены Богом – точно так же, как царь устанавливает законы в своем царстве.

Как говорит историк Карл Беккер: “Богословы подчеркивают, что раз Бог есть благо и разум, то Его творение тоже должно быть благим и разумным, даже если это не так очевидно для ограниченного ума. Так божественный замысел в природе извлечен а priori из предполагаемых атрибутов Творца”. Беккер приходит к выводу, что идея о том, что существует природный закон, почерпана не из наблюдения, а предопытно – из веры в библейского Бога [120].

“Бог сотворил небеса премудро; сотворил солнце – для управления днем; луну и звезды – для управления ночью” (по Пс. 135: 2-9)

Одна из самых примечательных черт современной науки – ее математизация. В основе этого процесса лежит убеждение, что природа не только подчинена определенным законам, но и что эти законы можно выразить точными математическими формулами. Историки считают, что и это убеждение коренится в библейском учении о Сотворении.

Библейский Бог создает Вселенную ex nihilo, т.е. из ничего и следовательно имеет полную власть над нею. Таким образом, Вселенная в своем сущностном устройстве именно такова, какой Бог хотел, чтобы она была. Это представление было чуждо древнему миру. Во всех других античных религиях Сотворение мира начинается с некоторой предсуществующей субстанции, обладающей собственной природой. Поэтому создатель не абсолютен и не располагает свободой творить мир всецело по собственной воле. В древнегреческой философии, например, мир состоит из вечной материи. Согласно платоновскому мифу о сотворении создатель (Демиург) – божество, которое не творит из ничего, а просто вкладывает мысль (идеи) в лишенную разума материю. Но даже и это его достижение несовершенно, поскольку материя не поддается легко вмешательству и оказывает сопротивление разумному устройству, которое ей придают идеи. Короче говоря, как отмечает Хойкаас, демиург – это творец со связанными руками, и притом в двух отношениях: “Он вынужден следовать не собственному замыслу, а модели вечных идей; далее, он должен оставить отпечаток идей на хаотической и непокорной материи, которую не он сам создал” [121].

По словам историка Дадли Шапиэра, греческая мысль полагает, что в физическом мире “есть один по сути иррациональный элемент: в нем ничего не поддается точному описанию разума и в частности путем математических понятий и законов” [122].

В противоположность этому воззрению христианское учение о Сотворении ex nihilo (из ничего) отвергает представление о некоей предсуществующей субстанции с вечными свойствами, которая ограничивала бы возможные Божьи действия. Бог создает мир всецело по Своей собственной воле. Для сторонника платонизма, если некая закрытая линия в природе не является идеальной окружностью, то причина этого в том, что природа лишь отчасти уподобляется геометрическим идеям. Христианин же полагает, что если бы Бог желал, чтобы данная линия была окружностью, то Он сотворил бы ее именно такой. Если это не так, то Бог вероятно имел в виду что-то иное: например эллипс. Ученый-христианин уверен, что перед ним стоит нечто вполне определенное, а не просто случайное отклонение от идеального первообраза.

Изумительный пример этого находим в трудах Кеплера, который “боролся” годами с небольшой разницей в восемь минут между наблюдаемыми и вычисленными видимыми положениями планеты Марс. Эта небольшая неточность в конце концов заставила его отказаться от предположения, что планетные орбиты представляют собой окружности, и решить, что они эллиптичны. Если бы Кеплер не придерживался убеждения, что все в природе строго определено, то вряд ли бы он так мучился над небольшой разницей между теорией и наблюдениями и отверг бы традиционный взгляд о круговых орбитах, бытовавший две тысячелетия. Ученый говорит с благодарностью об этих восьми минутах как о “даре Божьем”.

Итак, приложение геометрии и математики в исследовании физического движения основано на христианском учении о сотворении ex nihilo. Раз Бог всемогущ, то материя не может противиться Его воле. Как выражается физик Карл Фридрих фон Вайцзеккер: “Материю с точки зрения платоников надо “превозмочь” разумом, она не подчиняется в точности математическим законам. Но материя, которую Бог создал из ничего, следует строго правилам, установленным Творцом. В этом отношении я называю современную науку наследием – чтобы не сказать порождением – христианства” [123].

Этот довод сформулиран в наиболее сжатом виде историком Р. Дж. Коллингвудом: “Возможность того, что математика может быть также и прикладной дисциплиной, отражает христианское убеждение, что природа является творением всемогущего Бога” [124].

“И Бог создал человека по Своему образу” (Быт. 1:27)

Наука не выиграла бы ничего из веры, что природа подчинена разумному порядку, если бы не сопутствующее ей убеждение, что человек способен познать этот порядок. Как подчеркивает Айзли, в историческом плане наука ведет свое начало из “ясного убеждения, что во Вселенной есть порядок и что этот порядок может быть истолкован посредством рационального размышления” [125]. Второе утверждение не менее важно, чем первое. Оно означает, что наука не может развиваться без гносеологии, или теории познания, которая бы гарантировала, что человеческий ум обладает необходимыми качествами для того, чтобы достичь истинного познания о мире. С исторической точки зрения этот постулат исходит из учения, что человек создан по образу и подобию Божьему.

Сравнение различных культур поможет нам разобраться в проблеме. В своей книге “Великая традиция” исследователь китайской культуры Джозеф Нидэм задается вопросом, почему китайцы так и не создали современную науку. Причина, полагает он, в том, что они не верили в разумный порядок в природе, ни в способность человека разгадать этот порядок, если он существует. По словам Нидэма, “отсутствует убежденность, что кодекс природных законов может быть разгадан и прочитан, ибо нет уверенности, что некое более разумное, чем мы, божественное Существо вообще создало такой кодекс, который поддавался бы разгадке”.

Китайцы все же ощущают присутствие некоего порядка в природе, но считают его внутренне присущей ей необходимостью, которая непостижима для человеческого ума. “Это не порядок, установленный разумным личным существом, – поясняет Нидэм, – и поэтому нет гарантий, что другие разумные существа будут способны выразить на своем земном языке изначальный божественный кодекс законов, сформулированный с самого начала” [126]. В отличие от Китая, в Европе такая “гарантия” существует – здесь господствует убеждение, что разумный Творец сотворил как мир, так и “другие разумные существа”. По словам Кайзера, в человека вложена та же самая рациональность, в соответствии с которой Бог выстроил Свое творение, и именно поэтому он способен понять Его порядок. Короче говоря, мир природы понятен нам, ибо “тот же Логос, Который отвечает за порядок в нем, отражен и в человеческом разуме” [127].

Пол Кохер пишет, что согласно всеобщему убеждению эпохи королевы Елизаветы, естествознание – это дар Божий человеку. Это, однако, не значит, что наука вложена в готовом виде в человеческий разум, – скорее Бог создал человека способным наблюдать и рассуждать, что позволяет ему накапливать достоверные знания о природе. Уверенность в человеческом разуме до известной степени смягчена учением о Грехопадении, по которому разум затуманен грехом и склонен допускать ошибки и искаженные представления. Но в общих чертах именно христианская вера лежит в основе убеждения, что человек одарен способностью познавать истину. По словам Кохера, теория познания, негласно принятая учеными той эпохи, “основывалась на вере в то, что Бог, Который поселил человека на земле, не потратил впустую Свои силы и не стал бы смеяться над нами, оставляя нас слепыми и глухими для подлинной природы окружающего нас мира” [128].

“Восхотев, родил Он нас словом истины…” (Иак. 1:18)

В ХІІІ вeке Фома Аквинский встраивает аристотелизм в христианское богословие, создавая гибридную философскую систему, названную впоследствии схоластикой. Схоластики дают новое толкование миру форм (для Аристотеля форма не означает “очертание” или “внешний вид”, а “внутренне присущую цель”), определяя их как промысел Божий в природе, вложенный в нее еще при ее сотворении. В рамках христианского мировоззрения формы являются сотворенными Богом силами, которые действует как Его посланники или наместники и вносят порядок в природу. Таким образом, не опыт, а интеллектуальная интуиция продолжает играть главную роль в науке. Экспериментальной науке приходилось ждать, пока аристотелизм не начал терять свое влияние.

Этот процесс, в свою очередь, начинается тогда, когда некоторые христианские мыслители бросают критический взгляд на аристотелевскую концепцию форм. Согласно им она ставит границы перед творческой деятельностью Бога – словно Бог должен был считаться с предварительно заданными свойствами материи. Например, некоторые христианские сторонники аристотелизма утверждали, что – из-за присущего ей закона разумной необходимости – “природа” небес предполагает круговое движение звезд и планет, из чего получается, что Божья десница ограничена внутренней необходимостью, присущей структуре вещей. В 1277 г. епископ Парижа Этьен Тампье осуждает несколько тезисов, извлеченных из аристотелизма, а именно: что Бог не допускает никакого другого движения планет, кроме кругового; что Он не может создать пустоту; и многие другие. Акт 1277 г. помог зарождению нового течения в богословии, известного как волюнтаризм, по которому Божья власть и мощь безграничны. Согласно волюнтаризму природные законы – это не формы, присущие изначально материи, а божественные повеления, данные ей извне. Волюнтаристы настаивают на том, что структура и само бытие Вселенной не проистекают из разумной необходимости, а зависят от свободной и трансцедентной воли Божьей.

Волюнтаристы выступают именно против такого представления о необходимости, которое бы накладывало ограничения даже на Бога. В противовес этому они подчеркивают, что Бог всемогущ и располагает свободой творить мир в согласии со Своими собственными целями и путем собственных суверенных повелений. В качестве исторического примера можно указать на Ван Гельмонта, одного из первых химиков, который недвусмысленно выступил против аристотелевского представления о первопричине и отождествил природный закон с божественным повелением. Вот что пишет он: “Я верю, что природа – это Божье повеление, согласно которому любая вещь есть то, что она есть, и в котором любое становление или действие происходит по Божьему повелению” [129].

Робeрт Бойль тоже высказывает приверженность положениям волюнтаристического богословия, когда говорит о Боге как о “свободном Законодателе, установившем законы движения”, и отмечает, что последние “зависят всецело от Его воли” [130]. И Исаак Ньютон был сторонником волюнтаризма, как видно из следующей цитаты из его неизданной рукописи: “Мир мог быть и иным (ибо не исключено, что есть миры, устроенные иным образом). Он таков, каков есть, не по необходимости, а в результате свободного решения [божественной] воли” [131].

Наука многим обязана волюнтаристическому богословию – особенно ценен его вклад в возникновение и утверждение экспериментального метода. Раз мир сотворен согласно свободной воле Божьей, а не в силу логической необходимости, то мы не можем опознать его путем логической дедукции. Скорее нам надо выйти наружу и смотреть, наблюдать и экспериментировать. Как объясняет Барбер: “Мир подчинен порядку и предсказуем, так как Бог не руководствуется капризами и на Него можно положиться. В то же время мир следует исследовать путем наблюдений, а не через рациональную дедукцию, так как Бог свободен и не был вынужден  создать какой-то определенный вид вселенной” [132].

И согласно Копернику “законы природы не присущи ей изначально и не могут быть выведены путем дедукции a priori – скорее они установлены свободно Богом” и могут быть опознаны только a posteriori, путем эмпирического исследования [133].

Как видим, убеждение, что мир подчиняется порядку, который не присущ ему изначально, а дан извне, становится мощным доводом в пользу экспериментального подхода в науке. По словам историка Джона Хедли Брука, “если природа в своих проявлениях отражает свободное вмешательство божественной воли, то единственный способ открыть и познать их – это эмпирическое исследование. Здесь кабинетная наука, основанная на предположениях о том, как Богу следовало построить мир, недопустима” [134]. Наука должна идти по пути наблюдения и эксперимента.

“Как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших” (Ис. 55:9)

Богослов Томас Торренс обясняет: “Зависимость творения, как оно обусловлено Богом, связано неразрывно с его упорядоченностью, так как оно является плодом не только Его всемогущей воли, но и Его вечного разума” [135]. Мир не обладает собственной изначальной, внутренне присущей разумностью, но несмотря на это, он познаваем, ибо отражает Божий разум. Но так как мы говорим о Божьем, а не о нашем разуме, то мы не всегда способны предугадать, как он проявится в творении. Как отмечает Джон Бейли, “хотя все в природе следует разумной модели и, следовательно, в принципе может быть понято нами, мы не можем знать предварительно, какая именно модель будет избрана” [136]. Вот почему мы обязаны наблюдать природу и ее проявления. Надо рассматривать, чтобы увидеть.

Так мы снова приходим к пониманию того, что наука должна быть экспериментальной. Прекрасный исторический пример тому – Галилео Галилей. Он не придерживался научных методов своего времени и не вопрошал себя, “разумно” ли считать, что пятикилограммовая тяжесть падет на землю быстрее, чем полукилограммовая, поскольку таковой будто бы является “природа” тяжести. Вместо этого Галилей бросил с наклонной башни в Пизе два шара и наблюдал, что произойдет. Он настаивал на том, что мы не можем угадать наперед мысли Бога, а должны выйти наружу и рассмотреть мир, который Он сотворил [137].

Роджер Коутс высказывает этот довод наиболее ясным способом: “Кто достаточно самонадеян, чтобы считать, что может открыть истинные принципы физики и природные законы только силою ума и внутреннего света своего разума, тот вероятно полагает, что именно он, эта окаянная тварь, может учить нас, как поступать лучше всего”. Итак, христианское убеждение, что Божьи пути выше наших и не таковы, как наши пути, было еще одним мощным источником вдохновения для нового экспериментального подхода в науке.

“Слава Его наполняет всю землю” (Ис. 6:3); “Рука Бога нашего для всех прибегающих к Нему есть рука благодеющая” (Ездр. 8:22)

Как мы все знаем, современная наука – мать современной техники. И все же переход от науки к технике был обусловлен приятием определенных предположений относительно мира. Необходимо было выстроить систему убеждений, которые оправдывали бы деятельное вмешательство в естественные процессы во имя целей, которые ставит себе человечество.

Библейская концепция начинает с трансцендентного Бога и сотворения человека по Его образу. Люди выказывают существенное родство не с природой, а с Богом. Поэтому человеческий разум способен подняться над природой и рассматривать ее как объект. Человек становится активным по отношению к природе. Люди не только считаются с ее законами, но и располагают свободой направлять ее и овладевать ей – как теоретически, посредством математических формул, так и на практике, посредством опытов [138]. Таким образом, христианство предоставило одновременно интеллектуальную рамку и внутренние побуждения для развития техники. Если сослаться на любимое изречение ранных ученых, цель науки – служить прославлению Бога и помогать благу человечества.

Христиане находят библейские доводы в пользу активного использования природы в рассказе о Сотворении. Согласно Быт. 1:28 Бог дал людям определенную власть над землей. Эта власть понимается не как разрешение на безоглядную эксплуатацию природы, а как ответственность человека, призванного облагораживать ее, заботиться о ней, впрягать ее силы для всеобщего блага. Из Книги Бытия мы узнаем еще, что Бог приводит животных к Адаму, чтобы тот дал им имена (2:19-20). В древнееврейском языке “дать имя кому-нибудь” является идиоматическим выражением, означающем “приобрести власть над кем-нибудь”; таким образом, этот библейский текст поддерживает концепцию власти человека над природой. Кроме того, с точки зрения еврейского мышления имя чего-либо должно выражать его сущность, его природу. Следовательно, для того, чтобы дать имена животным, нужно провести внимательное исследование и определить, чем они являются – задача, которая требует подробного наблюдения, описания и классификации. Так еще в Книге Бытия мы находим божественное оправдание изучения и анализа природы. Постепенно на науку начинают смотреть как на одну из сторон “культурного мандата христианина”, то есть как на его долг изучать и развивать силы творения посредством человеческой культуры. Джон Коттон, священнослужитель, переселившийся в Америку, пишет в 1654 году: “Изучение природы, естественного хода и приложений всех Божьих творений – это долг, ниспосланный нам Богом” [139].

Раттанзи подчеркивает, что принципы христианства поощрили людей посвятить себя изучению Божьей “Книги природы” в качестве дополнения к изучению Книги слова Божия. Они вменили им в качестве религиозной обязанности поставить это изучение на службу двух неразрывно связанных целей: прославления Бога и благоденствия ближнего [140].

“Благоденствие ближнего” – цель, которая оправдывает не только науку, но и развитие техники. Ранние ученые рассматривали технику как средство преодоления разрушительных последствий проклятия, описанных в третьей главе Книги Бытия. Как отмечает и Френсис Бэкон, “из-за грехопадения человек утратил не только свою непорочность, но и власть над творением”. И все же “еще в этой жизни эти две утраты могут быть до известной степени компенсированы: первую через религию и веру, а вторую – с помощью ремесел и наук”. Используя науку для возврата своей власти над творением, люди в какой-то мере облегчают страдания, постигшие их из-за грехопадения.

Итак, ранняя наука была проникнута религиозной озабоченностью о бедных и больных и человеколюбивыми усилиями облегчить изнурительный труд. Как объясняет историк Линн Уайт, “духовный эгалитаризм” библейской религии “придает бесконечную ценность даже самому пропащему человеку, ибо и он дитя Божье” – убеждение, которое ведет к човеколюбивым усилиям вытащить таких людей из грязи. Библейская вера порождает “религиозное стремление заменить человеческую силу машиной, когда необходимая работа настолько однообразна и изнурительна, что кажется недостойной Божьего чада” [141]. Представление о том, что условия жизни могут быть улучшены, само по себе революционно и коренится в библейском учении.

Будет полезным обобщить все сказанное изложением способов, которыми христианство повлияло на развитие науки, сделанным Джоном Хедли Бруком. Во-первых, христианское учение было предпосылкой для стремления к научным знаниям (например, убеждение в закономерности природы происходит из веры, что мир сотворен разумным Богом). Во-вторых, христианское учение оправдывает науку (например, наука рассматривается как средство облегчения трудностей и страданий). В-третьих, христианское учение дает мотивы для научной деятельности (например, она должна выявить славу и мудрость Творца). И в-четвертых, христианство сыграло существенную роль в утверждении научной методологии (например, волюнтаристическое богословие обосновывает эмпирический подход) [142].

Согласно профессиональным историкам, распространенное представление о войне между верой и наукой теряет свои позиции. Вместо этого все чаще можно услышать признание, что христианство помогло во многих отношениях развитию современной науки [143].

15. Современные взгляды на Сотворение мира

Здесь мы будем говорить только о двух основных христианских воззрениях без учета их разновидностей.

Научный креационизм

Его отцом считается Генри М. Моррис (1918-2006), ставший в 1972 году одним из основателей “Института креационистических исследований” в калифорнийском городе Сан-Диего. В основе этого воззрения лежит убеждение, что Бог в течение шести 24-часовых творческих дней полностью создал и обустроил мироздание. (Разработанная со временем теория “разумного плана” (intelligent design) рассматривается как более слабая форма креационистской доктрины, так как она пытается деликатно обратить внимание на разумный замысел в устроении природы, не указывая, “кто” и “как” реализовал его).

В настоящее время креационистские организации существуют во многих странах на всех континентах и состоят из большого числа ученых. Одной из основополагающих для сообщества работ остается и по сей день книга Генри Морриса “Научный креационизм”, в которой он стремится примирить библейское воззрение с современной наукой (не позволяя ей господствовать и менять что-либо в буквальном толковании Писания). Таким образом, Библия выступает в качестве критерия истины: научное знание, которое находится в согласии с ним, считается достоверным, в противном случае оно неправильно. Но если предположить, что священные тексты различных религий раскрывают всю правду о реальности, то для верующих в греческую мифологию любая информация, которая не подтверждает, что Солнце является красивым юношей, объезжающим небо на огненной колеснице, обманчиво и вводит в заблуждение. Природа – это другая “книга”, в которой Бог записал Свои мысли, но ее свидетельство должно совершенно независимо (с помощью науки!) поддержать историю Сотворения в начале Книги Бытия!

Научный креационизм был объявлен некоторыми лженаукой по следующим причинам:

Во-первых, потому, что признание возможности сверхъестественного вмешательства равносильно отказу от познания, так как мы не можем исследовать то, что находится за пределами материи.

Критикуют сторонников креационизма за то, что они видят едва ли не за каждым углом действие Высшего Существа. Но давайте еще раз напомним, что даже ранние ученые считали слабостью, пользуясь пробелами в знаниях, искать трансцендентные причины для объяснения явлений в природе. Как уже упоминалось, Ньютона еще при жизни высмеивали за то, что по его мнению солнечная система неустойчива и что Бог должен периодически восстанавливать баланс в ней. Не только Лаплас, но и другие ученые, такие как немецкий философ и математик Лейбниц, высмеивали предположение, что Творец не мог создать идеальный мир и вынужден постоянно исправлять его недостатки.

Мало кто сегодня знает, что те, кого мы сейчас признаем корифеями научного познания, были верующими “до мозга костей” и самая жаркая дискуссия между ними велась по вопросу “какая философия природы описывает лучше всего сотворенный Богом мир”. Христианские ученые всегда воспринимали творение как относительно автономное целое и поэтому стремились прежде всего объяснить природные явления естественным путем (за исключением библейских чудес, разумеется). Об этом свидетельствует лучше всего огромная груда знаний, которые они завещали нам во всех научных областях. Их потомки сегодня делают то же самое, так что мы считаем вышеуказанное обвинение слишком тенденциозным и преувеличенным.

Во-вторых, ряд социологов и философов науки полагает, что креационизм – “наукообразная теория”, которая не подкреплена серьезными доводами, не имеет своей научной программы и не предусматривает возможность экспериментальной проверки.

Надо признать, что это возражение в какой-то степени оправдано. Большая часть (но не все!) аргументов креационистов была опровергнута оппонентами, принадлежащими к противоположному лагерю. В соответствии с целями и задачами научного креационизма мы уверены в том, что его сторонники могут создать в будущем лучшую научную программу действий. Что касается экспериментальной проверки, дело времени разработать космологические модели, учитывающие различия в версиях Сотворения, которые могут быть предложены в рамках библейского повествования. Как уже неоднократно отмечалось, данные современного спутникового оборудования в ближайшее время укажут нам надежную научную версию происхождения Вселенной.

В-третьих, креационисты, как правило, имеют низкую научную квалификацию, и поэтому их выводы сомнительны.

В некоторых случаях это может быть и верно, но в целом ученые-креационисты имеют высокие академические звания и работают в престижных институтах и ​​университетах. По этому признаку должны быть дискредитированы скорее основатели эволюционной теории. Чарльз Дарвин прекратил изучение курса медицины в Эдинбурге еще в конце второго года и закончил только трехлетний курс богословия в Кембридже, а Альфред Расселл Уоллес даже не имел высшего образования. Мы считаем, однако, что здесь допускается логическая ошибка, известная как “ad hominem” (лат. “против человека”), т.е. атака на личность вашего оппонента, а не на его тезисы. Научные теории надо доказывать (отвергать) по существу.

Если добавить, что все отцы Церкви и подавляющее большинство гениальных ученых были креационистами, оставившими, повторяем, изобильное интеллектуальное наследие в области богословия, философии и всех отраслей знания, то ясно, что мы не можем согласиться с приведенными выше обвинениями.

Теистическая эволюция

Теистическая эволюция утверждает, что после создания материи Бог вложил в нее способность самостоятельного подъема от простого к более сложному. В середине 1937 года пионер в области компьютерных наук Чарльз Бэббидж выступил с идеей, что божественный Законодатель в соответствии со своим промыслом установил запрограммированные образцы, которые в соответствующее время порождают виды (вместо того, чтобы совершать чудеса каждый раз, когда нужно создать новый организм). В 1859 году вышла книга “Происхождение видов” Чарльза Дарвина, в которой автор выдвинул идею эволюции живых существ путем естественного отбора. В ней утверждалось, что все разнообразие форм организмов развилось из одного общего предка, “в который была вдунута жизнь” (намек на то, что этот “первоэкземпляр” был создан Богом). В письме к своему другу, ботанику Джозефу Хукеру, Дарвин, однако, говорил, что исходная примитивная клетка (которую он представлял себе как каплю протоплазмы, похожую на желе) могла зародиться и путем абиогенеза [144]. Позднее, в начале двадцатого века, Пьер Тейяр де Шарден, священник-иезуит, геолог и палеонтолог, выстроил телеологическую эволюционную концепцию. По его словам, божественное начало скрыто в “сердце материи” и направляет ее развитие к возвышению и одухотворению. И сегодня в том же духе католики, либеральные христиане и неортодоксальные мыслители придерживаются мнения, что Бог использовал, управлял и контролировал процессы естественной эволюции для того, чтобы “создать” вселенную, землю и живые существа.

В Католической Церкви все еще немалая часть богословов склоняется к креационизму, в то время как другая, большая, поддерживает теистическую эволюцию. В 1950 году папа Пий XII объявил эволюцию “подлинно научным подходом к изучению человеческого развития”. Этот тезис был повторен папой Иоанном Павлом II в 1996 году, но папа Бенедикт XVI отмежевался от него, заявив, что “эволюция и естественный подбор недостаточны для того, чтобы объяснить сложность структуры мира”. Папа Франциск недавно (2014) сказал: “Когда мы читаем о сотворении мира в Книге Бытия, мы рискуем остаться с впечатлением, что Бог – это  волшебник с волшебной палочкой, которая способна на все. Но это не так. Он создал человеков и оставил их развиваться в соответствии с внутренними законами, которые даны каждому, чтобы он мог достичь вершины своего потенциала”. (Один из его “подданных”, однако, сразу же возразил ему: “Если Бог не волшебник, который творит чудеса, и оставил людей развиваться в соответствии с законами природы, то как тогда зачала Дева Мария?!”)

Учение о Сотворении стоит в начале Библии и имеет исключительно важное и существенное значение, так как оно органически связано с остальными основополагающими догматами Церкви. Как говорил один  богослов: “Попробуйте поменять учение о Сотворении любым образом, и вы поменяете также все остальные аспекты христианской веры”. Мы определенно считаем, что синтез эволюционной гипотезы и христианской доктрины Соттворения – это “causa perduta” в силу следующих обстоятельств.

1. Если теистические эволюционисты утверждают, что Бог создал материю из ничего, то это нарушает закон сохранения энергии. Этим они признают сверхъестественное вмешательство, что автоматически выводит их из сферы науки.

Если же они считают материю совечной Богу, то в таком случае они тяготеют к индийским и греческим философским и религиозным системам. Не говоря уже о том возражении, что, если первоматерия была неподходящей, то остается неясным, как Бог, неспособный создать ее с нуля, мог переделать ее так, чтобы создать настолько сложный мир, как наш.

2. В конце второй части мы показали, что есть три области, в которых не наблюдаются синергетические явления – космические системы, возникновение жизни и биологических видов. Таким образом, они являются либо результатом эволюционных процессов, либо разумного творчества.

а) Эволюционные модели Герберта Спенсера, Тейяра де Шардена и другие. Они оказались неудачными (взгляды последнего даже объявлены несоответствующими католической доктрине), а единственной альтернативой осталось учение Дарвина. В короткой статье на эту тему мы отметили следующее: “В теистической эволюции дарвиновского типа Всемогущий предстает как Автор исполненной страдания, жестокости и смерти эволюционной стратегии, что искажает Его любящую природу. Более того, обессмысливается даже искупительное дело Христа. В борьбе за существование ненависть, агрессия и убийства обеспечивают выживание наиболее приспособленных и, следовательно, приводят прародителей людей к прогрессу. Поэтому, как метко выразился один автор, “потомки обезьян не нуждаются в Спасителе”. Это нарушает основные христианские догматы и поэтому этот тип теистической эволюции должен быть объявлен ересью!” (Ссылка на полный текст статьи см. в прим. [145]).

б) Если же в этих трех областях допустить специальное вмешательство Бога, то теистическая эволюция ничем не будет отличаться от креационизма.

(Что касается синергетических феноменов, мы уже говорили, что они не могут возникнуть вследствие случайных процессов – см. конец второй части.)

3. Давайте обратим внимание на то, что если придавать (почти) полностью аллегорический и метафорический смысл библейскому тексту, как это делают радетели теистической эволюции, то можно интерпретировать его совершенно произвольно, во всех смыслах и значениях (таким образом, т.е. при отсутствии конкретики, и верификация становится немыслимой).

Но при таком подходе языческие сказки, мифы и легенды также без проблем могут адаптироваться к любой научной модели. Мы должны помнить и то, что последователи эзотерической астрологии, оккультизма, теософии, гностицизма, масонства, метафизических культов и т. д. успешно применяют аллегорическое толкование Библии, чтобы поддержать свое учение.

4. В связи с этим другие авторы полагают, что аудиторией Книги Бытия были древние евреи, которых следовало предохранить от распространенных языческих мифов о мире, богах и людях. Вот почему, говорят они, “коренно различная информация, которую мы видим в первых двух главах Книги Бытия, представляет, с одной стороны, апологетическое произведение, которое, пользуясь языком мифа в лучшем смысле этого слова, борется с распространенными в то время верованиями язычников, окружавших израильтян, а с другой – раскрывает определенные истины, связанные с богословием, антропологией, сотериологией и т. д. Например – Бог един; Он личность; творит мир не из предшествующей материи, а из ничего; человек создан по Его образу и подобию, но, тем не менее, впадает в грех и нуждается в спасении и т. д.”

Здесь возникают следующие вопросы: как древние израильтяне могли выяснить, какая же часть Книги Бытия символична и какая действительна? Как они могли отделить вышеуказанные истины о Боге и человеке от мифологии? Книга Бытия только к древним евреям ли относится, или же раскрывает вечные истины, которым следует научить все народы?

Скажем, когда Моисей пишет: “И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему” (Быт. 1:26), то как следует понимать эти слова – что верховный Бог обращается к другим, нижестоящим богам (генотеизм)? к ангелам? к другим Лицам Святой Троицы? Первое толкование как будто поддерживается текстом из Второзакония (10:17): “ибо Господь, Бог ваш, есть Бог богов…” (см. также Ис. 14:13), второе и по сей день приемлется еврейскими раввинами, а третьего придерживаются христиане.

Генотеизм, к примеру, достигает совершенно обратного эффекта: кроме почитания многих богов, он закрепляет также и мнение, что Моисей позаимствовал рассказ о Сотворении мира из вавилонских мифов, перефразируя его в значительной степени. Но если это так, то что же еще он позаимствовал у язычников? Даны ли заповеди Закона израильским Богом, или же сплагиатствованы таким же образом из Кодекса Хаммурапи?

И если искушение “говорящей змеи”, а оттуда и грехопадение наших прародителей переданы аллегорически, то не так ли и со спасением? Лишая исторической достоверности Книгу Бытия или даже только ее начало, мы обессмысливаем и само христианство.

5. В “Катехизисе Католической Церкви” учение о Сотворении, человеке и грехопадении представлены вполне в духе традиционной креационистской христианской концепции [146]. Другими словами, если на протяжении более 150 лет тысячи католических богословов и ученых не сумели экзегетически согласовать теистически-эволюционную модель с Книгой Бытия и догматически – с другими богооткровенными истинами христианской веры, то вряд ли кому-нибудь еще удастся сделать это!

6. Эволюционная теория уничтожает знание народов о Боге и заменяет христианскую веру атеизмом!

В своей книге “Эволюция как догмат” Ф. Джонсон описывает хорошо преобладание этой тенденции в мировоззрении ученых-христиан: “Стивен Джей Гулд приводит пример генетика Теодосия Добжанского, которого он называет “величайшим эволюционистом нашего века, на протяжении всей своей жизни остававшегося православным (?!) христианином”… Этот пример поучителен, потому что по сути Добжанский превращает эволюцию в религию. Восхваляя этого ученого, Франциско Айала говорит: “Добжанский был религиозным человеком, хотя на первый взгляд кажется, что он отверг основы традиционных религий, такие как существование Бога и жизнь после физической смерти. Его религиозность была основана на вере в то, что вселенная имеет смысл. Доказательство этого смысла он видел в том, что эволюция создала такое удивительное разнообразие живого мира и сделало возможным становление жизни от примитивных форм к человеческому роду… Он верил, что человечество каким-то образом разовьется к более высокому уровню гармонии и творчества”. Короче говоря, Добжанский был тем, что мы сегодня назвали бы нью-эйдж-пантеистом. Само собой разумеется, что эволюция не противоречит религии, когда сама эволюция является религией” [147].

Уже более ста пятидесяти лет эволюционная теория служит атеизму и привела сотни миллионов людей к отказу от религии (т.е. к духовной смерти!). Поэтому вызывают удивление попытки тех богословов, которые пытаются насильно интегрировать ее в христианство!!

(Отцы Церкви в своих трудах разработали наиболее взвешенную картину Сотворения мира, что позволяет избежать крайностей научного креационизма и теистической эволюции [148]. Православная Церковь должна наконец-то найти в себе силы для того, чтобы преодолеть свои страхи и пойти вновь по их пути, поскольку с тех пор и доныне ее миссионерская деятельность почти сведена к нулю.)

Подводя итог пятой части, вкратце отметим, что без христианства наука, такая, какую мы ее знаем сегодня, абсолютно немыслима! В отличие от Карла Сейгана, мы считаем, что если бы мы все еще руководствовались авторитетом древних мыслителей, то самым распространенным средством передвижения оставалась бы  воловья арба, а самым совершенным – что-то вроде Золушкиной кареты!

ПРИМЕЧАНИЯ

[99] Морис, Х. Научен креационизъм. София: Нов човек, 1995, с. 25-33.

[100] В философии Аристотеля ряд положений можно приспособить к христианскому учению, но некоторые другие находятся в серьезном противоречии с ним. Например, Аристотель утверждает, что наша вселенная существует вечно, т.е. что не было сотворения мира; его Бог безлик и все в мире движется, как бы тяготея к нему как к своей крайней цели, к которой оно стремится и т. д. Несмотря на это, в христианских школах еще с самого начала, а позднее и в университетах изучалась не только его философия, но и вся античная мудрость.

В ХIII веке Фома Аквинский после напряженного труда сумел приспособить Аристотеля к христианскому богословию. По его мнению, “Перводвигатель” Аристотеля есть то же, что и Бог, а совершенная гармония небесных тел осуществляется по воле ангелов и пр. В таком виде идеи Аристотеля удовлетворяли в большей степени церковные власти и они утвердили их в качестве официальной католической доктрины.

[101] “50 Нобелови лауреати и други велики учени за вярата си в Бога”:

http://books.ekipirane.com/50-нобелови-лауреати/франсис-бейкън/

[102] Спангенбърг, Р., Даян Моузър. История на науката, т. I. София: Рива, 2007, с. 68.

[103] Декарт, Р. Избрани философски произведения. София: Наука и изкуство, 1978, с. 292.

[104] Там же, с. 259-260.

[105] “Council of Europe to Vote on Creationism”, ABC News, 26 September 2007, at: abc.net.au; “Council of Europe of Europe States Must “Firmly Oppose” the Teaching of Creationism as a Scientific Discipline, Say Parliamentarias”, press release by the Council of Europe, 4 October 2007, at: assembly.coe.int.

[106] Понятие “научной революции” (вернее ее начала – В. В.) охватывает приблизительно эпоху от Коперника до Ньютона. Некоторые историки возражают, что термин “революция” не подходит для зарождения современной науки, так как этот процесс не был внезапным и не сопровождался насилием. Мы употребляем это понятие только в смысле того, что некоторые философские концепции (например, космология Аристотеля) были отвергнуты и вытеснены другими. (Первая научная революция связывается с периодом господства ньютоновской классической физики, вторая – с созданием эйнштейновской теории относительности и квантовой механики – В. В.)

[107] Gilkey, Langdon. Maker of Heaven and Earth: The Christian Doctrine of Creation in the Light of Modern Knowledge. New York: University Press of America, 1959, p. 132.

[108] По словам Томаса Торренса, “христианское понимание ценности и единства физической Вселенной… сыграло неизмеримо важную роль в деле преображения античного мировоззрения. Оно подорвало концепции платонизма и аристотелизма, по которым материя… служит источником хаоса во Вселенной. Кроме того, христианство отвергло полностью пессимистическое воззрение на природу, зародившееся в некоторых дуалистических сектах, таких как манихейство и гностицизм, и таким образом возвысило физическую реальность во Вселенной как достойную серьезного научного внимания”. См. Torrance, Thomas. Divine and Contingent Order. Oxford: Oxford University Press, 1981, p. 67.

[109] Hesse, Mary. Science and Human Imagination: Aspects of History and Logic of Physical Science. New York: Philosophical Library, 1955, pp. 42–43.

[110] Цит. по Klaaren, Eugene M. Religious Origins of Modern Science. Grand Rapids, Eerdmans, 1977, p. 41.

[111] Cox, Harvey. The Secular City. Toronto: Macmillan, 1966, pp. 19-21.

[112] Hooykaas, R. Religion and Rise of Modern Science. Grand Rapids, Eerdmans, 1972, p. 17.

[113] Klaaren, Eugene M. Religious Origin of Modern Science, Grand Rapids, Eerdmans, 1977, p. 150.

[114] Cox, Harvey. Op. cit., p. 21.

[115] Calvin, Melvin. Chemical Evolution. Oxford: Clarendon Press, 1969, p. 258.

[116] Derr, Thomas Sieger. Ecology and Human Need. Philadelphia: Westminster Press, 1975, p. 26.

[117] Kaiser, Christopher. Creation and the History of Science, Grand Rapids, Eerdmans, p. 109.

[118] Mayеr, Ernst. The Growth of Biological Thought. Cambridge: Harvard University Press, 1982, p. 199. Из этих цитат можно остаться с впечатлением, что Майер сторонник естественного богословия. В действительности его мировоззрение представляет собой чисто материалистическую разновидность эволюционизма.

[119] Hall, A.R. The Scientific Revolution, 1500-1800: The Formation of the Modern Scientific Attitude. Boston: Beacon Press, 1954, pp. 171-172. Как поясняют некоторые историки науки, “природные законы рассматривались как подлинные законы или повеления Всевышнего, которым мы подчиняемся полностью, не имея никакой возможности сопротивляться им”.

[120] Becker, Carl. The Heavenly City of the Eighteenth-Century Philosophers. New Heaven: Yale University Press, 1932, p. 55.

[121] Hooykaas, R. Op.cit., pp. 3-4.

[122] Shapere, Dudley. Galileo: A Philosophical Study. Chicago: University of Chicago Press, 1974, pp. 134–136.

[123] Von Weizsеcker, C. F. The Relevance of Science. New York: Harper and Row, 1964, p. 163.

[124] Collingwood, R. G. An Essay on Metaphysics. London: Oxford University Press, 1940, pp. 253-257.

[125] Eiseley, Loren. Op. cit., p. 62.

[126] Needham, Joseph. The Grand Tradition: Science and Society in East and West. Toronto: University of Toronto Press, 1969, p. 327.

[127] Kaiser, Christopher. Op. cit., pp. 10, 121.

[128] Kocher, Paul. Science and Religion in Elizabethan England. San Marino: Huntington Library, 1953, p. 32.

[129] Цит. по Kaiser, Christopher. Op. cit., p. 154.

[130] Пространное обсуждение Роберта Бойля и его убеждений можно найти в Klaaren, Eugene M. Op. cit., pp. 135, 139, 151, откуда взяты и цитаты.

[131] Цит. по Davis, Edward B. Science and Christian Belief, p. 117.

[132] Barbour, Ian. Issues in Science and Religion. New York: Harper and Row, Harper Torchbooks, 1966, p. 379.

[133] Kaiser, Christopher. Op. cit., p. 110.

[134] Brooke, John Hedley. Science and Religion: Some Historical Perspectives. Cambridge: Cambridge University Press, 1991, pp. 139-140.

[135] Torrance, Thomas. Op. cit., p. 109.

[136] Baillie, John. Christianity in an Age of Science. London: Lutterworth Press, 1953, p. 17.

[137] Некоторые ученые считают, что история Галилея и наклонной башни в Пизе вымышлена или что в лучшем случае речь идет о “мысленном эксперименте”, проведенном только теоретически. Другие склонны считать ее действительной. В любом случае ясно одно: Галилей придерживался мнения, что чисто рациональным путем мы не можем понять заданное Богом поведение объектов и поэтому должны наблюдать их в реальности.

[138] Klaaren, Eugene M. Op. cit., p. 15.

[139] Цит. по Mason, Stephen F. Op. cit., pp. 177-178.

[140] Rattansi, P. M. The Social Interpretation of Science in the Seventeenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1972, pp. 2-3.

[141] White, Linn. What Accelerated Technological Progress in the Western Middle Ages? New York: Basic Books, pp. 290-291.

[142] Brooke, John Hedley. Op. cit., pp. 19-33. Брук упоминает и пятый способ, которым христианство оказало влияние на науку – оно сыграло созидательную роль в оформлении научной теории (так, к примеру, Джон Рей и Карл Линней пользуются языком первой главы Книги Бытия, чтобы дать определение биологическому виду).

[143] Такстън, Ч., Н. Пиърси. Душата на науката. София: Нов човек,  2001, с. 17-35.

[144] Вот часть дарвиновского письма, в котором Дарвин объясняет, как могло получиться самопроизвольное образование первого живого организма:

“Но если [о, какое большое “если”!] представить себе маленькое теплое озеро со всеми видами аммиака и фосфорной соли, света, тепла, электричества и т. д., то можно предположить, что химическим путем могла образоваться протеиновая структура, готовая и к более сложным изменениям”.

Charles Darwin, in Francis Darwin (ed.), The Life and Letters of Charles Darwin (1887 ed.), p. 202.

[145] “Теистическая эволюция и православное богословие”:

Теистическая эволюция и православное богословие

[146] Катехизис на Католическата църква. София: изд. на Католическата църква в България, 2002, с. 95-131.

См.: “Катехизис Католической Церкви” онлайн, Часть Первая, Второй раздел: Христианское исповедание веры, § 4, 5, 6, 7.

http://ccconline.ru/#a211400

[147] Сп. “Християнство и култура”, бр. 44:

http://www.hkultura.com/articles_2009_44.php

[148] Библия и отцы Церкви о происхождении мира”:

Библия и отцы Церкви о происхождении мира

Перевел с болгарского Андрей Романов

 

 

 

 

About andrey