Прости, народ болгарский!

Его Высокопреосвященство ИОСИФ, митрополит США, Канады и Австралии

От редакции: Мы публикуем эту потрясающую исповедь владыки Иосифа по нескольким соображениям. Во-первых, для того, чтобы смыть пятно стыда за почти двадцатилетнее молчание наших архиереев. Ибо стыд полезен для спасения души только тогда, когда через него сердце очищается для слез покаяния, а ум – для истины. Владыка Иосиф показывает нам пример подлинно христианского стыда.

Во-вторых, эта исповедь – напоминание для всех: как легко можно преодолеть страх и как мал в некоторых случаях тот шаг, который Господь ожидает от нас. Владыкин De profundis уникален для нашей церковной, политической и общественной действительности. Никто из его поколения все еще не набрался храбрости (а из его собратий – веры и упования) выговорить открыто перед всеми мучительные слова.

В-третьих, эта исповедь открывает широко двери перед всеми нами. Перед теми, у которых есть в чем признаваться, и перед теми, которые примут их “Простите!”.

От нашей редакции: Мы прощаем Вам – простите и Вы нас, Владыко.

***

Прости, народ болгарский !

Говорят, что через св. Петра Господь разрешил Карлу Марксу в конце “расцвета марксизма” (1989 г.) посетить землю, чтобы полюбоваться плодами своего популярного девиза. После посещения своих последователей Маркс откорректировал оригинал завещания и на прощанье казал: “Пролетарии всех стран, извините!”

Не такова моя исповедь, Маркс далеко не мой идеал, и уж никак не его “Капитал”! Но если даже у идеолога антирелигиозного учения язык повернулся сказать “извините”, то я, слуга Божий, не только под епитрахилью пред старцем и исповедником своим (вечная им память!), – перед всем болгарским народом склоняю седую голову и прошу принять исповедь мою и простить меня. И если общественное мнение в большинстве простит меня, я смогу продолжить жизнь свою в покое, и не придется мне уже предпринимать “благоразумных компромиссов” в служении своем.

Дабы не упустить чего-нибудь из жизни моей, повествование начинаю с материнской утробы.

Итак, прости, народ болгарский, если я виновен пред тобой за то, что родился от скромных, честных, трудолюбивых православных болгар в 1942 году в добротном селе Славовица, Пазарджикского района; за то, что дед мой был правой рукой Александра Стамболийского [1] в селе и, будучи сельским старостой, сам себя оштрафовал, когда сторож застал наших буйволов пасущимися на чужих лугах; за то, что вся семья наша по отцовской и по материнской линиям регулярно по воскресеньям ходила в церковь и чем могла помогала поддерживать наш сельский храм Св. пророка Илии чистым и уютным; за то, что ребенком я иногда дремал рядом с бабушкой в притворе церкви и тихонько молил Господа о том, чтобы когда-нибудь, когда вырасту, мне можно будет перелистывать “большие, толстые и пестрые книги” на клиросе и в святом алтаре; за то, что в период коллективизации мы вместе с братом и матерью были избиты и связаны, в то время как из хлева и дома выводили скотину, вывозили телегу, плуги и прочее орудия труда под предлогом, что будто бы деда с отцом уже поймали и они “доброволно” подписались в том, что вступают в колхоз, а в действительности это произошло только в 1958 году и опять-таки в результате избиения.

Прости, народ болгарский, за то, что не смог я учиться в твоих “народных школах” после сельской начальной, которую закончил в 1956 году, потому что избранники твои написали в характеристике, что я внук кулака (с 2,9 га земли) и на основании “неблагонадежности” меня не приняли никуда, кроме Софийской духовной семинарии на станции Черепиш, близ Врацы, где тогда работал друг моего деда г-н Борис Попов (Чудото) из Пловдива, с которым дед подружился два года назад, когда водил моего брата на вступительный экзамен в семинарию.

Прости, народ болгарский, за то, что едва переступив порог первого класса семинарии в 1956 г. в Черепише я был подвергнут особому испытанию. Причем именно учителем по Благонравию и Христианской этике, который был нашим исповедником. Однажды он вызвал меня к себе в кабинет и дал мне тетрадь, расчерченную на квадратики с нанесенными туда именами всех детей нашего класса, и приказал мне отмечать в ней “прегрешения” моих одноклассников и в конце каждой недели докладывать ему обо всем уведенном и услышанном! Помня от деда и отца добрый совет, что даже преступники в тюрьме ненавидят подлеца, предателя и клеветника, я не появлялся перед старцем три недели. Когда же он опять вызвал меня к себе и выяснил, что толку от меня не будет в этом деле, отобрал тетрадь и ни разу до окончания семинарии не поднимал меня отвечать, ставя при этом отличные оценки. Говорят, что много лет спустя, узнав, что я стал монахом, он сказал: “Это единственный ученик, у которого я 5 лет был классным наставником, но так и не смог понять что это был за человек!” То же самое думаю и я о нем, и по сей день поминая его в своих молитвах.

Прости, народ болгарский, за то, что будучи семинаристом, я в красивой фуражке со значком Софийской Духовной Семинарии открыто и без страха спорил поезде, в автобусе и везде с твоими представителями, защищая веру свою, и за то, что не был пьян “опиумом для народа”; за то, что еще семинаристом во время каникул звонил в колокола на богослужениях в нашей сельской церкви, читал и пел на Пасху и в другие праздники, за то, что препирался со “слугами” твоими, которые не позволяли нам ходить в церковь, запугивая, угрожая и преследуя нас – только потому, что в качестве церкви мы “отделены от государства” и не мыслим как твои “идеологи”.

Прости, народ болгарский, за то, что будучи солдатом с дипломом семинариста я был направлен в саперную роту под пристальнное наблюдение замполита; за то, что на вечерней проверке не подтверждал гласно присуствие свое, так как старшина не вызывал меня: “Рядовой Босаков”, как положено по уставу, а просто спрашивал: “Поп здесь?”; за то, что после увольнения из армии меня четыре раза вызывали на переподготовку, причем в последний раз уже в рясе, опять по той же причине – “потому что учился на духовника, стал духовником и будешь получать повестки, пока стоит земля болгарская”.

Прости, народ болгарский, за то, что после семинарии и после армии не приняли меня студентом в твои “народные” университеты, из-за семинарского диплома, и работал я три года в Аккумуляторном заводе в Пазарджике без права на повышение, потому что “учился на попа”; за то, что брату моему и его детям пришлось вынести истинное хождение по мукам для того, чтобы получить вид на жительство в Пазарджике – потому что в семье имеется “поп”.

Прости, народ болгарский, за то, что меня, уже студента в Духовной академии (1966-1970 гг.) представители “твоей” власти многократно уговаривали “образумится и сменить образование”, чтобы быть более полезным обществу; за то, что во время послушания моего в Троянском монастыре во имя твое было сделано все возможное, чтобы я “не терял времени”, а перешел на гораздо лучше оплачиваемую “гражданскую” работу в Трояне или Ловече.

Прости, народ болгарский, за то, что проявил упрямство по отношению к представителям твоим и к их советам и еще будучи студентом принял монашескую схиму, поменял имя свое и надел одежды, которые укрыли грехи молодости моей; за то, что будучи иеродьяконом и иеромонахом в Ловече, мне приходилось очень трудно в борьбе с соблазнами искусительниц, подосланных твоими представителями, которые непрестанно следовали за мной по пятам, как только я оказывался за пределами святой Митрополии.

Прости, народ болгарский, за то, что разгневал я твоего министра образования, который в пьяном виде при посещении Загорска возмущался тем, что я, не состоявший в министерских списках студентов на обучение за рубежом за 1972 год, был зачислен как профессорский стипендиант по Пастырскому богословию в Московскую Духовную Академию – разумеется, не с его “разрешения”, а с благословения Болгарского и Московского и Всея Руси Патриархов.

Прости, народ болгарский, за то, что уже в качестве протосинкелла и викария Софийской митрополии (1973-1982 гг.) я открыто выражал свое несогласие с твоей властью по проблемам использования монастырей и подбору кадров, по вопросам ремонта церквей, реставрации храмов в моем родном селе Славовица и в селе Бракевцы, сохранения церкви Св. Иоанна Рыльского в Пернике, сослужения с великим Левкийским епископом Парфением (да не перестанет капать миро на могилу его), спасения древнего софийского храма Святой Софии, защиты прав священников в епархии, выполнения требований по Служебнику, особенно на Воскресение, по вопросам снабжения материалами и эксплуатации Синстро [2], eпархиальной мастерской, рукоположений, повышений и прочих ежедневных проблем православного нашего духовенства и народа.

Господи, как уцелели мы! Спасибо за милость Твою!

Вспоминаю учителя немецкого языка в Черепишской семинарии г-на Колева. Однажды, отправляясь с нами в монастырь, он остановился у учебного здания, засмотрелся на икону Нерукотворного Образа Спасителя над входной дверью, перекрестился и произнес во всеослышание: “Господи Иисусе, немалому числу людей даешь Ты хлеб, – многим, которые славят Тебя, но еще больше таким, которые хулят Тебя! Велик Ты в милости Своей!”

Предлагаю твоему просвещенному вниманию, мой народ болгарский, свои самые лучшие годы – годы борьбы с поднебесными силами зла и с внутренними силами моего пола и характера. Однако речь пойдет больше о моей служебной характеристике. Не знаю, буду ли правильно понят, если поделюсь своими личными впечатлениями о периоде бытности моей протосинкеллом Софийского митрополита Максима, который, согласно Уставу нашей Церкви, является и Патриархом Болгарским. Первым викарием в это время был Левкийский епископ Парфений, недавно вернувшийся после церковного служения в Америке.

Однажды на повестку дня встало дело о ремонте старого храма. Необходимо было срочно укрепить его. Средства были. Но правители твои, народ мой, не разрешали. Владыка Парфений написал письмо с призывом о помощи. Его Святейшество наложил резолюцию: “В Совет. Согласно закону”. Парфений, в качестве председательствующего на заседаниях Епархиального совета, возразил: “Если действовать по закону, храм рухнет. Господь осудит нас! Если же нарушим закон, “народная власть” упрячет нас за решетку! Я предпочитаю второе!” А я, в качестве протосинкелла, был исполнителем. Коллизия, не правда ли? Храм мы восстановили и Господь миловал нас. Сильны были молитвы владыки Парфения!

Да, приходили ко мне и “чекисты” (я и по сей день так называю их). Некоторые откровенно заявляли, кто они такие и откуда. Были высокого звания, но в гражданском, разумеется. Сначала звонили по телефону. С тех пор не люблю телефоны. Назначали встречи. Однажды появились двое “инструкторов” – молодые мужчины, приблизительно моего возраста. Имен не помню. Но одного я прозвал Кошкой. Позднее друзья, которым также довелось бывать у него, сказали, что фамилия его Котев [3].

Наверняка и он выдумал мне какое-нибудь прозвище. Узнаем, когда откроют мое досье.

Я очень сильно переживал каждую встречу с Кошкой. Спрашивал владыку Парфения, Стефана Цочева – секретаря Митрополии, старца Геласия, даже водителя Святейшего, Бориса Попгеоргиева спрашивал – ходить ли мне на эти встречи. Отвечали: “Раз вызывают – иди, но действуй с умом!” Поэтому я действовал согласно совету святого апостола Павла: “Все испытывайте, доброго держитесь”. Часто при встречах с Кошкой мне вдруг становилось жалко его и я вспоминал строки Лермонтова о демоне, падающем в бездну ада без надежды, что кто-нибудь помянет его добрым словом. В диссертации своей я писал об отце (теперь уже святом) Алексее Мечеве, который даже дьявола называл ласково “окаяшка” и относился к нему с добродушием. “Тебя окаяшка смущает. Ишь он какой!” – говорил он часто.

Во время наших встреч Кошка угощал меня шоколадными конфетами и многозвездочным коньяком – наверняка в надежде, что после этого у меня развяжется язык. Однако я вовсе не уверен, удалось ли им записать что-нибудь в мое досье, так как чувствовал, что они ожидали отнюдь не тех ответов, которые получали, и  неудовлетворенность их была ясно выражена. Инструкции всегда были почти одни и те же – все в Болгарской Церкви должны доверять прежде всего Старозагорскому митрополиту Панкратию. Он, говорили, самый лучший, самый верный, самый заслуженный. Он, говорили, “наш человек” в БПЦ.

Я чувствовал также, че Кошка был неспокоен. Пугался малейшего шума. Когда мы встречались в квартире, куда он водил меня, Кошка часто поглядывал в глазок двери. Это была большая квартира, обставленная только столами, стульями и диванами. В разговорах наших я без страха говорил ему о Боге, что в Нем и от Него все – стабильность, мир, мудрость и радость. Бог является непоколебимой силой нашей жизни. Говорил я ему об этом от всего сердца, горячо, уверенно, с силой и духовной властью, стараясь обдумывать каждое слово, каждое движение. Бог мне свидетель, как я молил Его помочь мне и избавить меня от падения, научить меня сохранить душу свою, уста свои, сердце свое, руки свои от нечистого и принять покаяние мое, оберегая и в будущем от “нечистой встречи и беса полуденного”. Потому что помнил я слова св. Пимена Великого: “Верьте мне, братья, там, где дьявол, там и я буду”. Но св. Пимен поднимал мертвецов из могил. Значит Бог внимал плачу его, прощал ему грехи его.

В разговорах с Кошкой я часто обращал его внимание на то, что мнения чекистов о многих людях и событиях в БПЦ не верны, что они беспокоят нас без причины, что мы – самые верноподданные граждане страны, подчиняемся законам, платим налоги, а остаемся без доверия. Особо негодовал я, когда меня пытались заставить думать как они, потому что было ясно, что они не правы. Спрашивал также – почему нами, кроткими и благочестивыми православными христианами, занимаются люди с “пистолетами за пазухой”, причем прикрепленными так, чтоб было видно при движении. Ответ всегда был один и тот же – потому что думаем по-другому и потому что отделены от государства, что я неизменно парировал: “Да, но тем не менее мы не можем и вправду освободиться от него!” Подчеркивалось гневно, что большинство владык и священников неверующие и не живут по православным канонам. Я отвечал, что многие из нас живут в страхе и не смеют высказывать гласно своих мнений, что иногда мы даже говорим противоположное тому, что думаем, лишь бы не “навлечь беду” на свою голову. Но что на сердце у нас, одному Богу ведомо! С гордостью заявляли мне, что могут, если захотят, одним махом уничтожить БПЦ, но не делают этого только потому что так принято в мире. Верили, однако, что такой день наступит. Разумеется, на прощанье Кошка всегда предупреждал не распространяться ни с кем о разговоре.

Дивно мне, народ мой болгарский, откуда я черпал дерзновение гласно выражать свое недоумение тем, что раз чекисты докатились “до такой жизни”, чтобы нас, “попов” вербовать в свои “органы”, видимо, “безопасность” их уже не была столь безопасной. Все думалось, что я настолько “профессионально” делаю свое дело, что в скором времени меня вычеркнут как “много болтающего без страха”. Или уверятся, что я действительно не поддаюсь на намеки.

Кроме того, я понимал, что им все известно – все, что проиходит в Святейшем Синоде, митрополии, академии и в каждой отдельной церкви. Маринчеву и Кошке я категорически заявлял, что их “сыщики” вводят их в заблуждение, и что мы знаем, кто они. Но в ответ меня уверяли, что они знают свое дело. Даже приходилось цитировать им “Батькино присловье” [4], что овцы в Делиормане приносят близнецов, но “Батьке” в Софии докладывают, что каждая овца приносит минимум по 6 или 8 ягнят.

Дело в том, что не было никакой возможности отцепиться от Кошки, который постоянно следил за мной и часто вызывал меня “поговорить”, не оставляя шансов на отказ. Так мы и играли с ним в кошки-мышки. Чекист был Кошкой, я был мышкой. Как богослов, однако, я был уверен, что если я позволю миру распять меня, это будет для меня трагедией. Поэтому я продолжал игру и надеялся на победу, потому что знал, что одухотворяю его. С Божьей помощью несколько лет спустя его система рухнула, т.е. мышка пережила Кошку. Система не выдержала, потому что работа на чекиста основывалась на насилии и внушала страх и ужас. Хорошо, что “труды” его в папках всегда будут вызывать отвращение и я верю, что теперь ему самому стыдно за себя. Разумеется, это позор и для всех нас, чьи имена хранят эти папки.

И дай Бог, чтобы это зло никогда не повторилось.

Личные досье – это урок для народа. Поддавшиеся виноваты в том, что от страха поддались, но гораздо виновнее те, кто соблазнял нас. Они все еще среди нас, мы знаем их. Хочется верить, что их самих мучает нечистая совесть, потому что дело их было грязным. И все же самое важное  – то, что Святая Церковь победила зло и продолжает дарить жизнь, потому что истинный смысл жизни состоит в победе над злом.

Что же, однако, писали “органы” обо мне? Честно говоря, не знаю. Говорили мне, что я твердолобый, что рано или поздно сверну себе шею; предупреждали, что Патриарх не сможет вечно за меня заступаться; что придется менять характер и поведение, не выражать гласно своих мнений и не быть таким “занозой”. Одним словом, со всех сторон за мной наблюдали, выслеживали, пробовали, искушали, даже ненавидели. Однажды е в Синоде официально обсуждали мое поведение. Через владыку Варлаама Пловдивского меня “дружески” предупредили, чтобы я перестал “подводить Его Святейшество”. Я, разумеется, возроптал, узнав, что Синод не предпринимает никаких защитных действий против конфискации храма Св. Софии в столице и разрушения церкви Св. Иоанна Рыльского в Пернике. Пришлось спасать их по линии митрополии. И с Божьей помощью нам это удалось! Его Святейшество, который был и Митрополитом Софийским, проявил истинный героизм. Особенно потрясающим был случай в Пернике. Пришло письмо, что принято решение разрушить церковь, так как звон колоколов смущает спокойствие секретаря горкома партии, кабинет которого – с видом на храм!

Собратья священнослужители и церковные труженики тех лет наверняка помнят сильный в то время Комитет по вопросам БПЦ и религиозных культов. Это ведь было не раз и не два! Это было ежедневно, в течении многих лет при Кючукове и Тодорове, при Барымове и Арсенове, при Попове и Маринчеве, при Шаркове, Иванове и т.д., и т.п. Они требовали нас к себе в Комитет, некоторые из них сами приходили к нам, били кулаками по столу, орали, командовали как у себя дома. Не знаю, откуда удавалось мне черпать сил, но однажды и я повысил голос и попросил их закрыть дверь моего кабинета снаружи и более никогда не появляться. Вышли! И больше не вернулись! А одному, зарекомендованному МИДом “как наш человек”, я даже не позволил ступить на порог нашего монастыря, куда тот был “назначен” ими в качестве завхоза. Я тогда отвечал за монастыри в Софийской епархии.

Будучи администратором, который стремится к тому, чтобы дела его были в порядке, мне приходилось иметь дело с разными людьми, которые добивались встречи со мной, или даже приходили без причины и предупреждения. Приходилось сопровождать иностранные делегации – церковные и светские; о многих из них потом надо было писать доклады в существовавший тогда Иностранный Отдел при Синоде. Записали меня и на курс английского языка, якобы для служения за границей. Помнится, в конце курса всем курсистам надо было, анализируя лекции инструкторов, написать, как каждый из нас справился бы с работой в случае реального назначения на заграничное служение.

По решению Святейшего Синода я был делегатом икуменических совещаний в Праге, Найроби, Москве. Разумеется, как участник секционных заседаний писал часть общего доклада делегации Синоду.

Прости, народ болгарский! Многократно исповедовался я за мысли, слова и дела свои. И разрешительную молитву мне читали. Многие успокаивали меня, что время такое было и что никого не оставляли в покое. Кроме этого и должности я тогда занимал отнюдь не малозначительные. Весь период бытности моей протосинкеллом в Ловече и Софии прошел под строгим контролем. Патриарх был молод и строг. Владыка Парфений был для меня духовным стражем и правилом. У Синода были другие “любимчики” в то время. “Тройка” в малом составе Синода (митрополит Панкратий, митрополит Филарет и митрополит Калинник) контролировала все и доверяла только “проверенным” людям. Даже владыка Иосиф Варненский однажды спросил обо мне у Патриарха: “Святейший, с твоим протосинкеллом все в порядке?” На что Святейший ответил: “Владыка, а ты у него спроси. Он тебе и ответит!”

При чествовании одной знаменательной годовщины появился повод заговорить обо мне. Нынешний Неврокопский митрополит Нафанаил “поправил” Христо Маринчева, что я не такой, каким меня ему представляют. Даже уверил его, что мы знакомы много лет, еще со времени общего послушания в Троянском монастыре и что я стал жертвой клеветников. И вот, после десяти лет служения в Софии я стал подниматься по иерархической лестнице. В связи с этим, кто знает, что может быть написано в “моей папке” за этот период!

Когда стало известно решение Синода о моем поставлении во епископы, активисты в рясе и в гражданском попытались тайно привлечь меня к своим делам и занятиям, но, по-видимому, я не понравился им и меня оставили в покое. Естественно, в ходе моей “подготовки” к служению за границей, хотя в это время я был одновременно игуменом Троянского монастыря и викарием Софийского митрополита, после смерти владыки Парфения, “инструкторы” несколько раз появлялись в сопровождении представителей “наших генералов”, как их называли в церковной среде, Попова и Маринчева. Они как-то не запомнились мне чем-то особенным, хотя и возможно, что сами они “запечатали” свои писания “тайным образом”. Впоследствие г-н Андреев ответил мне от имени парламентской Комиссии, председателем которой он являлся, что обо мне “не собрано никаких сведений”, но я ему не верю.

Прости, народ болгарский, и за принципиальность мою в период 27-летнего заграничного служения в США, Канаде и Австралии (1982-2008 гг.), которое послушно принял скорее как наказание “выше и дальше”, так как люблю свою Родину и всегда желал работать по церковной линии в ее границах. Может быть малый состав Святейшего Синода посчитал тогда, что после усердно потрудившихся владыки Симеона и владыки Дометиана я непременно должен провалиться. Но Господь дал сил и мудрости восстановить за эти годы единство нашей Епархии в Америке, Канаде и Австралии и обогатить ее духовно и материально на долгие годы.

Прости, народ болгарский, что каждый раз, когда я после окончания очередной четырехлетней командировки желал возвратиться на родину, наша Верховная церковная власть с согласия “уважаемого Комитета” дважды продлевала этот срок, держа меня таким образом далеко от себя и в стороне от происходящих событий. И когда наступила болгарская “перестройка” в 1989 году, Синод объединил “искусственно разделенную на 20 лет” маленькую епархию, – в 1969 году на три, в 1972 году на две части, – а на следующий день, 19 декабря, меня “демократически” выбрали первым после “перестройки” митрополитом США и Канады.

Прости, народ болгарский, недоумение мое, которое испытываю до сего дня, от того, что при тогдашних законах на Родине я был исключен из списков для выборов митрополита; что как противника раскола меня дважды увольняли согласно статье 13 тоталитарного закона о вероисповеданиях от 1949 г., использованной Методи Спасовым [5]; что сдерживал обиды и огорчения, причиненные избранными тобою президентами, премьер-министрами, министрами иностранных дел, послами и консулами в Америке, посланными тобою, чтобы за границей выступать от твоего имени; что не послушался инструкций и не поддался натиску средств массовой информации, и хотя мы потеряли около миллиона долларов США на судебные процессы, но все же доказали истину, что не твои организации и группировки, а именно болгарская православная епархия в США, Канаде и Австралии является владельцем прекрасной недвижимости в Нью-Йорке с настоящей ценой около 7 миллионов долларов США; что после того, как Святейшим Синодом в 1990 году было прекращено финансирование епархии и 4-ый Церковно-народный собор постановил, что резиденция митрополита должна быть в Нью-Йорке, синодальные здания в Акроне и Вашингтоне потеряли привилегии епископских центров, а потому было принято решение о их продаже. Полученные доходы от продажи имущества вернулись в кассу Святейшего Синода (здание в Акроне было куплено за 110 000 долларов США и через 13 лет было продано за 343 000 долларов США, а здание в Вашингтоне было куплено болгарским посольством за 200 000 долларов США, а через 20 лет было продано за 799 000 долларов США).

Прости меня, народ болгарский, за то, что после того, как меня выбрали митрополитом США, Канады и Австралии, я твердо решил быть болгарским американцем с добрым намерением собрать всех православных болгар под куполом Матери БПЦ и ее епархии в так называемом Новом Свете.

Прости, народ болгарский, мое предложение, высказанное перед Святейшим Синодом в 2000-м году, открыть двери епархии и для иностранцев – добрых православных верующих, и рукоположить для них священников и диаконов, которые любят Болгарию и будут прославять без устали болгарскую духовность. Сейчас 9 приходов, три монастыря и две миссии уже готовы получить статус приходов, потому что уже имеют более 35 членов.

Прости, народ болгарский, что я и сейчас поддерживаю точку зрения, что культурный клуб, школа и наша социальная жизнь за границей должны протекать в церковной ограде и что каждый наш приход должен быть “маленькой Болгарией”. Ибо там, где есть самостоятельные культурные клубы и школы за границей, церковь изолирована – и она остается за бортом.

Прости, народ болгарский, если, открывая мое досье, найдут мои доклады в Синод по служебным делам, которые я писал, пишу и буду составлять и отправлять и в будущем, согласно моей уставной обязанности. Моя совесть чиста. Думаю, что я никого не оклеветал и персонально никому не причинил вреда. Работал я всегда только в интересах болгарского церковного дела в США, Канаде и Австралии.

Поэтому как Закхей исповедаю не только перед Господом, но и перед тобою, народ болгарский, что если я кому-нибудь причинил вред моральный или материальный, и он, она или они его докажут, то я готов заплатить каждому, кому причинил ущерб, возмещение в четырехкратном размере.

Хорошо поступили твои депутаты, народ болгарский, когда постановили раскрыть и наши “тайные папки”. Это подготовка Всеобщего Суда. Твоя воля – это и Божья воля. Поэтому пусть огласят все то, что скрыто в них. Это тренировка для нас и для наших душ, потому что мы забылись. Это будет хорошим очищением и для моей души. Я, конечно, не могу помнить все и наверное удивлюсь своим собственным словам и делам. Но хочу увидеть своими глазами, что же такое это самое “досье”, которое столько лет пугало меня днем и ночью. Да, трудная вещь, потому что никто не знает, кто собственно “заботился” о нем. Вспоминаю, как профессор Калин Янакиев все время призывал раскрыть досье и тех людей, которые были вынуждены быть доносителями.

Потому что никто из нас не желал, не хотел и не лез в чекисты. Они нас искали, они нас пугали, они нас вызывали, они давали нам листок бумаги, карандаш и даже называли имя человека, о котором мы должны писать, и записывали нас на магнитофон. После этого кто-то должен был расшифровывать этот текст и тратить время на то, чтобы докладывать его выше и выше по инстанциям. У них не было других дел, они не верили друг другу, они не верили и нам. Кто-то написал, что они интересовались даже исповедями старух! Это глупое и неосновательное утверждение. Я, например, не был исповедником. Но если бы и был, исповедь нельзя разглашать!

Самый большое недоумение и самая большая загадка, которыми я мучался, думая о своей “скрытой тайне”:

Был ли я тайным агентом болгарской госбезопасности, или не был?!?

Никто, кроме Бога, не знает, какая борьба сейчас в моей душе! Трагедия! Поэтому вот мое пожелание болгарскому народу: в будущем в том, что касается тайной госбезопасности, хорошо поразмыслить о том, кому можно довериться. Ибо посмотрите, что случилось – нет ни тайной, ни государственной, ни безопасности. Нет ничего вечного. И если здесь на земле не откроется тайное, то Ангелы на Всеобщем Суде откроют все досье и все тайное станет явным. И тогда да поможет нам Бог!

Действительно, народ болгарский, если бы я жил духовной жизнью, то увидел бы свои грехи и свою прокаженную душу, осознал бы свои недостойные дела и был бы ближе к Богу. Но истина в том, что Бог милостив ко мне. Испытал Он меня через страдания, усилил тем самым мою веру и мое доверие к Нему. Также и духовный закон говорит, что те, кто наследуют Царствие Божие, должны страдать (Деян. 14:22). В миру будете иметь много скорбей, говорит Господь Своим последователям (Лк. 21:29). И претерпевший до конца спасется, говорит Господь (Мк. 13:13). Тогда пусть скорее придут тяжкие дни раскрытых досье. Пусть непременно они откроются. Я хочу страдать здесь на земле, хочу еще здесь, перед болгарским народом, искупить свой грех. Потому я и делаю эту репетицию признания, покаяния и исповеди своих прегрешений, прежде чем явлюсь перед Всесправедливым Судией.

Суд народный – суд Божий. Если бы не было этих досье, которые раскроют всю эту мерзость, дополнения, изменения, поощрения и Бог весть какие еще “ения”, то я бы остался таким же гордым и грубым в душе. Сейчас я склоняю голову, мой народ болгарский, прилежно смиряюсь и взываю к Господу, чтобы Он услышал меня, и прошу собратьев, сестер, чад, друзей и народ Божий простить меня.

Знаю, народ болгарский, что Господь попустил, чтобы преп. Иоанн Рыльский был бит и сброшен демонами со скалы молитвы. Господь позволил, чтобы св. Серафим Саровский был бит и избит злыми людьми. Откуда мне знать, может быть Господь допустил, чтобы и я был тайным агентом, чтобы повлиять через меня на настоящих агентов. Мой небесный Ангел св. Иосиф Благообразный из Аримафеи был тайным учеником Господа. Если бы в те дни он и Никодим, как все остальные, попрятались от страха, то Христос до сегодняшнего дня бы висел на кресте и никто бы не выпросил Его у Пилата, не снял бы с древа жизни, не купил бы благовоний, чтобы помазать Его по правилам. И никто из любви к Нему не отдал бы свой собственный гроб.

Не бормочу, а благодарю Бога. Потому что без Его воли нечего в мире не происходит. Благодарю Бога за возможность покаяться и получить от тебя прощение. Обещаю уклоняться от зла и творить добро (Пс. 33:15).

И о другом хочу тебе поведать, о том, что меня мучает. После того, как Иисус Христос накормил пять тысяч человек и начал говорить о хлебе жизни, многие ушли и оставили Его. Потому что не могли понять Его слова. Они поступили честно. Их мудрость не могла подняться выше, к Духу Истины. Но Иуда не оставил Господа Иисуса Христа, потому что распоряжался мешочком с деньгами, из которых брал и для себя. Он даже таил надежду и на большее. Как и другие, он ожидал, что Мессия придет к власти и он будет пользоваться всевозможными благами. Однако когда он узнал, что Иисус Христос не собирается строить Свое Царство на земле и что Его ожидает смерть, он перешел на сторону Его врагов, предал Христа и получил 30 серебренников. Далее знаем его конец.

Нет нечего необычайного в том, чтобы сравнивать Иуду с такими, как я, которые притворялись, что следуют за Иисусом. Неудивительно, что после того, как перешли к врагам Христа, мы не получили, как они, по заслугам – не лишились власти. Болезненно для нас то, что и в том, и в другом случае мы вредили и вредим нашим душам, ибо если следуем за Христом без веры, во имя личной выгоды, ради личного блага, мы предаем Христа, а предатели нигде и никогда не встречают веру, доверие и уважение. Я был один из них, в душе “юродивый”, который 38 лет строил дом на песке. Малое искушение подкапывало мой дом и потому падение было велико. Господи, буди милостив ко мне!

Еще раз повторяю, мой народ болгарский, что без испытания никто не может достичь спасения. По мнению многих людей в нашем гражданском и к сожалению нецерковном обществе наши владыки и священники во главе с Их Святейшествами Патриархами Кириллом и Максимом были коммунистическими агентами, коммунизированными и ведшими коммунистическую пропаганду. Однако еще епископ Парфений Левкийский, бывший в то время викарием митрополита Андрея в Нью-Йорке, писал в 1966 году: “…Твердить, что Его Святейшество, Святейший Синод и священники коммунизированы – это самый большой комплимент, который можно сделать коммунистам. Они только о том и мечтают, чтобы их партия была всенародная и доминирующая. Так что тот, который утверждает, что даже церковь коммунизирована, является по существу коммунистическим агентом, твердящим о полном успехе этой партии в Болгарии, в то время как коммунисты, эта кучка террористов, насильственно управляют нашей страной”.

Это может показаться вам длинным теоретизированием. “Моя просьба ясна, – продолжает епископ Парфений, – скажите им, пусть перестанут хулить нашу родную Церковь, которая не была исламизирована во время османского ига и менее всего может быть коммунизирована сейчас. Потому что коммунизм означает только одно: безбожие! И давайте перестанем делиться на лагеря и расколы, ибо таким образом мы сами себя обессиливаем и выигрывают только наши враги, выигрывают благодаря нашей взаимной вражде. Едиными мы будем гораздо полезнее нашей несчастной Родине, ибо если будем говорить о ней только доброе, никто из нашей среды не станет отрицать его и ставить сильных иностранцев в недоумение, кого же им слушать и что делать для Болгарии…”

Шестого февраля 2007 года в газете “Дневник” уважаемый профессор Огнян Герджиков заявил в своем интервью: “Во время тоталитаризма Болгарская Православная Церковь была в огромной степени подчинена государству. Режим проводил такую кадровую политику, чтобы в Семинарию и духовные училища попадали люди, неподходящие для этого. Насколько мне известно, некоторое время государство не позволяло, чтобы в эти училища поступали ученики с высоким баллом, чтобы таким образом тамошний “материал” был не очень хорошим”.

Вот, мой народ болгарский, я из этого “не очень хорошего” материала. Ибо твое государство держало нас в подчинении, законами и запугиваниями заставляло нас быть ее “верными сотрудниками”, сотрудничать с “органами”. То же самое государство болгар, зная наше тогдашнее положение, ищет и сейчас жертв среди нас. Таким образом, и тогда и сейчас мы, служители БПЦ, остаемся “жертвами”.

Прости, дорогой мой народ болгарский, но по-моему это гонение на БПЦ, на ее духовенство и все православное исполнение! Поэтому я хотел бы знать, кто пострадал из-за моих “доносов”, кого из-за меня убили, посадили в тюрьму, унизили, уволили. Какой прибыток и какие выгоды государству болгар и какие потери болгарской Церкви принесло мое агентурное прошлое? Хочу знать это непременно.

Кто и что такое в сущности доносчик? О чем он письменно или устно доносил органам? По логике – о том, свидетелем чего он был. Таким образом приходится пояснить, что такое “свидетель”. Это слово имеет не менее трех значений.

Знаете, у меня было раз особое личное переживание. Представьте себе: вы идете по улице и видите, что фанатик-атеист на вас нападает, хватает за рясу, дергает, рвет, кричит, старается ухватить за бороду и обвиняет в одурманивании болгарского народа. Благодаря тому, что Господь дал мне силу, я оттолкнул нападателя и он убежал.

Спрашивает милиционер, а затем и тайный чекист: “Что Вы видели?” Неважно, кто прав, а кто не прав, просто скажите или опишите то, что Вы видели. Не защищайте одного и не клеймите другого, просто описывайте то, что видели Ваши глаза и слышали Ваши уши.

Есть и другое положение “свидетеля” – в суде свидетель высказывается о подсудимом, за или против него. От сделал свой выбор.

Но есть и “свидетель” третьего рода – свидетель, которого мы приглашаем стать близким человеком, свидетелем таинств нашей жизни, свидетелем, который был возле нас в самые прекрасные моменты нашей жизни. Таким человеком является духовник. И с каким чувством он должен быть? Насколько глубоко должен понимать, что он свидетель, а не посторонний человек, быть стабильным другом Господа и людей! О чем же может доносить такой духовник?

Мой народ болгарский, имею еще одну муку на сердце, которой хочу поделиться с тобою. Моя старая мать прочитала в газетах, что я был коммунистом. И когда я приехал домой, в деревню, чтобы проведать ее, она вышла на крыльцо, замахнулась трость, которую я купил ей в Нью-Йорке, и хотела меня побить.

Удивленный, я схватил трость, прежде чем она достигла моей головы. И все же услышал слова матери, от которых мне стало очень больно и которые не забуду всю жизнь: “Я не мать коммуниста, понимаешь? – кричала она. – Я не родила коммуниста! О тебе пишут, что ты коммунист! Не говоришь? Прячешься! Не хочу тебя видеть и слышать! Я уже больше не твоя мать! Коммунист! Уходи!” И, войдя в дом, захлопнула дверь. Милая, она не хотела слышать никаких оправданий. Не простила меня. Я вернулся в Софию, а на следующий день уехал в Нью-Йорк. Через полтора месеца мне сообщили, что она отдала Богу душу с моим именем на устах. Не смог приехать на ее похороны. Также не был на похоронах моего отца и брата. Всегда служебно занят, всегда далеко. Так чем же и как можешь ты меня утешить, народ мой? И для тебя я тоже коммунист?

Народ мой, хотелось бы мне поведать тебе одно пожелание. Ты наверное знаешь, что когда в Испании пришел к власти король Хуан Карлос, он запретил своему народу в будущем поминать имя Франко. Так Испания продвинулась вперед! Почему же и нам не запретить произносить слово “коммунист” после раскрытия досье? И Болгария обязательно и уверенно начнет преуспевать.

И в заключение: прости, народ болгарский, что уже будучи 38 лет в рясе я начинал каждое свое дело и старание во имя Отца и Сына и Святаго Духа – не в твое имя, а от твоего имени, “для всех и ради всего”.

Примечания

1. Александр Стамболийский – лидер Земледельческого союза (болгарский аналог эсеров). Был чрезвычайно популярен среди крестьян, в 1921-1923 г. премьер-министр, свергнут военным переворотом, садистски убит. – Ред.

2. “Синстро” (Синодальное строительство) – Строительное управление при Синоде Болгарской Православной Церкви в те годы. – Пер.

3. В оригинале игра слов – фамилия “Котев” звучит для болгарского читателя как “Кошкин”, “Котеночкин”. – Ред.

4. Болгарский коммунистический диктатор Тодор Живков был известен в народе под ироническим прозвищем “Тато” (“Батька”) – Пер.

5. Методи Спасов – шеф болгарской Дирекции по делам вероисповеданий в середине 1990-х годов. Пользуясь своей властью, содействовал расколу в Болгарской Православной Церкви. Раскол в БПЦ начался фактически после того, как правые партии обвинили Синод БПЦ в сотрудничестве с коммунистическим режимом и создали свой “альтернативный” Синод. Правые правительства поддерживали раскольническую структуру до начала 2000-х годов. – Ред.

Перевод: Райна Манджукова, Виталий Чеботарь

About andrey